Страница 47 из 349
И вот мы подходим к тому, что имеет огромное значение для всего, что мы здесь рассматривали. Подумайте о Леви-Строссе с его мифами. У вас есть некая система, а затем каждое из племен создает свои собственные мифы, и каждое поколение этого племени немного эти мифы переделывает. Таким образом, в каком-то смысле каждый отдельный миф — это как parole, как «дискурс» — одно из слов, используемых для перевода parole, но это неправильно, поэтому мы будем продолжать говорить «parole» или «enunciation», — тогда как система мифов очень отличается от ее отдельных воплощений, так что изучать отдельный миф будет не совсем то же, что изучать мифическую систему в целом. Леви-Стросс выдвигает абсолютно скандальное и странное предложение о том, что всякая более поздняя версия мифа должна быть добавлена в корпус. Итак, у нас есть миф об Эдипе. Софокл создал свой вариант гораздо более древней легенды, но Фрейд переписал и его. Поэтому мы добавим сюда Фрейда, и фрейдовская версия — Эдипов комплекс — также станет частью мифа об Эдипе. На самом деле всё, что возникает в связи с этим материалом, становится его собственным вариантом, но при этом оригинал отсутствует. Оригинального мифа об Эдипе не существует. Его нет у Софокла. Значит ли это, что не существует первой письменной версии? Нет, скорее, это означает, что оригинала не существует. Представление о копиях в отсутствие оригиналов в каком-то смысле очень стимулирует. Оно, безусловно, ставит проблемы. Что мы изучаем, если нет оригинала? Можем ли мы просто изучать вариации? В этом случае можно было бы начать говорить о современной музыке с ее вечными вариациями. Но мне кажется, идея в том, что мы изучаем именно систему конкретного мифа, его форму, а не содержание или отдельные версии.
Но теперь мы переходим к тому, что будет иметь для нас еще большее значение. Речь о понятии двойной артикуляции или двойной записи. Вы помните, я говорил о фонетике и фонематике. Фонетика — низший уровень языка, а для Бенвениста — его предельный физический уровень, состоящий из звуков и их оппозиционных отношений друг с другом, поскольку каждый звук позволяет отличать слова и формулируемые нами высказывания от других. Но затем этот фонетический уровень порождает другой — фонематику, то есть способ образования слогов. Благодаря слогам мы уже на пути к узнаваемому понятию слова, а поверх этого уровня предположительно будет находиться синтаксис. Синтаксис недооценивается, пока мы не доходим до Хомского, которого мы не будем изучать в рамках этого курса. Но у нас есть уровни организации этих вещей. Есть более низкие уровни, которые затем организуются в более высокие, и предположительно самым высоким из них будет уровень предложения. Ладно, тогда как насчет историй (stories) и нарративов — подобны ли они предложениям? Так думают Барт, Метц и нарратологи. Запомните эту идею. Как говорили в кинотеатрах эпохи немого кино, мы к этому вернемся.
Но для нас важно, что наряду с этими уровнями существуют также горизонтальные и вертикальные отношения. Это и есть форма, которую принимает двойная запись. И это еще одна оппозиция, подобная противоположности диахронического и синхронического: оппозиция синтагматического и парадигматического. Если вы, как и я, используете много таких оппозиций, бывает, что уже не получается определить, какая из них какая. Мы с вами рассмотрим известную оппозицию метафоры и метонимии у Якобсона, которая также очень важна для Лакана. Но было отмечено, что в одном из главных эссе Лакана, где он говорит о метонимии, оказывается, что это отнюдь не метонимия, а метафора. Лакан их просто перепутал! Вся суть идентификации бинарной оппозиции заключается в том, что в другом, диалектическом, смысле они все одинаковы. Они связаны друг с другом, так что вы заранее прощаете себя, допуская ошибки вроде тех, которые часто допускаю я.
Синтагматическое и парадигматическое. Мы уже встречали слово «парадигма», так что оттолкнемся от него. Парадигма — это нечто, сменяемое другой парадигмой. Так, когда вы используете существительное — хотя парадигмы не всегда должны быть существительными, — можно заменить его другими объектами. Вы можете сказать: «Я погнался за собакой», а затем парадигматически, вертикально, заменить «собаку» на «кошку», «ребенка» и прочие объекты. А вместо «гнаться» сказать «найти», «пасти», «пилить». Все эти замены относятся к парадигматическому уровню предложения, к вертикальной оси высказывания. Но другой — горизонтальный — уровень будет, таким образом, явно представлять собой последовательность типов слов в вашем предложении, или, иначе говоря, синтаксис. Так что это горизонтальное, и его можно заменить другими видами предложений, но вопрос не столько в замене, сколько в смежности, в том, как одно слово связано с другим в горизонтальной последовательности.
Теперь давайте остановимся и вернемся к Роману Якобсону, великому русскому лингвисту и филологу, который оказался в Соединенных Штатах. На пути он останавливался в Праге, где познакомился с системой фонетики. Трубецкой — так звали фонолога, открывшего эту систему; Якобсон привез ее с собой в Нью-Йорк, где повстречался с Леви-Строссом, или наоборот, и в этой конфронтации что-то завязалось. Искра между этими двумя людьми в некотором смысле положила начало структурализму. Одно из важных замечаний Якобсона заключается в том, что, обращаясь к тропам, мы всё время говорим о метафоре. Метафора — отличительная черта гения; это либо Аристотель, либо Пруст, либо и тот и другой. Все считают, что самая суть поэтического дара — в умении придумывать поразительные, чудесные метафоры. Но, говорит Якобсон, мы забыли о другом тропе, о другом способе использования образного языка, не менее известном, но вечно оставляемом без внимания, поскольку это не поэтический троп, а прозаический: метонимия. Метонимия говорит о том, что находится
рядом с
вещами. Метафора — о том, на что эти вещи
похожи.