Страница 46 из 349
Так что изучение бинарных оппозиций тоже может привести к сдвигу парадигмы; а еще мне кажется, что именно по этой причине меня всегда поражал исторический переход от экзистенциализма к структурализму — процесс, в ходе которого люди, считавшие себя сартрианцами, обращались к семиотике, и на самом деле я могу отнести себя к их числу, ведь тогда я был и до сих пор остаюсь кем-то вроде попутчика семиотики и не-просто-бывшим сартрианцем. Но почему для сартрианских экзистанциалистов было естественно двинуться именно в этом направлении? Что касается марксизма, то, как вы понимаете, во Франции все уважающие себя интеллектуалы после Второй мировой войны — и примерно до 1980 года, а может, чуть дольше — были марксистами, что бы они под этим ни понимали. Марксизм был базовой идеологией этих людей, если, конечно, они не являлись кем-то совсем другим: в конце 1950-х годов в свет начали выходить некоторые старые фашисты и стало заметно присутствие и другой идеологии. В этом нет ничего удивительного. Но движение от философской позиции экзистенциализма к позиции структурализма очень интересно, и я думаю, что сартровские феноменологии настоящего, способы, которыми тело вовлечено в ощущения, мысли и так далее, взывали к семиотическому анализу. Дело не только в том, что люди вдруг опомнились: а куда у Сартра делся язык? Где он в сартровском экзистенциализме? Почему у него нет никакой теории языка, кроме мысли о нем как о некоем en-soi, некоем объекте, над которым нужно работать, или как о некоем прозрачном отношении к другому? Что ж, благодаря соссюровской лингвистике вдруг становится возможным наметить феноменологию этих вещей в гораздо более осязаемых и конкретных лингвистических и систематических терминах, и я думаю, в этом кроется одна из причин таких интеллектуальных эволюций. Вдобавок лингвистика опирается на понятие системы, которое проецируется бинарными оппозициями, а они могут принимать самые разные формы, и некоторые из них мы, вероятно, увидим. Другими словами, в перспективе, которую я очертил на днях, спор с чем-то означает, что вы всё еще втянуты в его проблематику. Он предполагает бинарные оппозиции, и идея, противостоящая другой идее и пытающаяся ее скорректировать, всё равно искажается в результате своей борьбы с этой другой идеей. На мой взгляд, всевозможные соприкосновения плодотворны, если избавляют нас от представления о том, что есть отдельные идеи и люди мыслят определенную вещь. Это мнение, а мнение — самостоятельная система, doxa, которую мы также можем назвать «идеологией». Конечно, добравшись до публичной сферы, мы обнаружим уровень мнений, к примеру, в мифологиях Барта, которые можно исследовать семиотически, но лучше всего думать о позициях в этом более глубоком смысле.
Теперь надо рассмотреть некоторые другие вещи. Где всё это происходит? Эти идеи трудно перевести, ведь у нас разные слова для их обозначения. Во французском языке есть два слова: langue и langage, и оба означают «язык». Если бы мы захотели получить второй термин на английском, нам пришлось бы сказать «tongue» — ваш родной язык (native tongue) и язык (language), которым вы пользуетесь, — но это не совсем то, что нужно. Скажем, в структуралистском французском языке существует фундаментальная оппозиция между langue и parole. Parole означает разговорную речь, а langue — систему языка; и вы сразу видите, как Леви-Стросс проецирует эту оппозицию на свои мифы. Если бы вы были лингвистом, вряд ли кто-нибудь пришел бы к вам и сказал: «Вы изучаете синтаксис? Как можно этим заниматься, если вы не зафиксировали все различные предложения в той форме, которую позволяет составить этот язык?» Никто, очевидно, на это не способен. Язык креативен — всегда можно составить новый вид высказывания, новый вид предложения, — но сам язык как система отделен от этой продуктивности. Если хотите, да, это сконструированный объект. Никто не может его увидеть. В былые времена сказали бы, что всякий иностранный язык обладает своим особым гением, но мы в крайнем случае можем сказать, что у каждого свой стиль, своя манера. Философы обнаружили это совсем недавно и опять-таки во Франции. Они опубликовали так называемый словарь непереводимостей
[40]
[Cassin B. Vocabulaire européen des philosophies: dictio
aire des intraduisibles. Paris: Seuil le Robert, 2004; в переводе на английский: Dictionary of Untranslatables: A Philosophical Lexicon / eds. B. Cassin, S. Rendall, E. S. Apter. Princeton, NJ: Princeton University Press, 2014. [Рус. пер.: Европейский словарь философий: лексикон непереводимостей. В 2 т. / ред. Б. Кассен. Киев: Дух і літера, 2015, 2017.— Примеч. пер.]]. И это отражает тот факт, что, в то время как переводчики философской литературы беспечно ищут эквиваленты и справляются с этой задачей, философские термины занимают разные места в разных языках. Возьмем, к примеру, такое слово, как Vorstellung. «Мир как воля и представление», «Die Welt als Wille und Vorstellung». В немецком Vorstellung — то, что вы ставите перед собой. Что это — «идея» или «представление»? Платон не думал о визуальности или чем-то подобном, когда изобретал свое учение об идеях. Поэтому даже перевод Канта или Шопенгауэра на французский или английский искажает их тексты, поскольку между любыми из этих терминов нет точного соответствия и в лучшем случае мы должны исследовать значение терминов через бинарные оппозиции, находя в этих языках, из какой системы они происходят, во что вписываются. Отчасти это этимологический вопрос. Как я уже говорил, Хайдеггеру нравилось копаться в этимологии, исследуя феномены с этой точки зрения.
Идея непереводимого позволяет нам представить, что каждый langue — каждый язык как система — обладает своими собственными параметрами, собственной логикой. Но есть еще и parole — высказывание, формулируемое в процессе разговора. Таких высказываний может быть бесконечное множество. Они непредсказуемы, и поэтому лингвистика не занимается отдельными высказываниями. Она должна изучать систему языка. Со времен Соссюра у нас появилась целая индустрия речевых актов, а также Хомский и индустрия успешных предложений (felicitous sentences). Существует много работ, посвященных тому, как создается отдельное предложение, но в соссюровский период великим открытием стала идея о том, что langue, язык как система, обладает собственной уникальной объективностью, которую можно изучать саму по себе.