Страница 45 из 349
Итак, мы начинаем со знака, но начинаем с его произвольности, и от этого многое зависит. В старых языках, в старых философиях языка и в старых мистицизмах считалось, что слово содержит в себе собственный смысл — возможно, благодаря ономатопее или чему-то еще. Например, если вы утверждаете мистический характер письменного языка, то в количестве букв или в их форме есть нечто такое, что содержит смысл слова. Соссюр настаивал на том, что язык абсолютно произволен. Нет никакой связи между, скажем, le lait и Milch, то есть между словами разных языков, обозначающих одно и то же вещество, которое мы называем «молоко». Но, с другой стороны, не стоит это переоценивать, ведь на другом уровне язык уже не произволен. Этот другой уровень — фонетический, уровень системы. Поэтому мы должны различать фонетику и фонематику, чистые звуки языка и слоги, в которые они превращаются, становясь словами. Нужно понимать, что лингвистика — область, ограниченная, по словам Бенвениста, с двух сторон. Во-первых, она ограничена наукой о звуках. Он говорит: да, конечно, в это можно углубляться в лаборатории, но это ничего не вносит в активное использование языка отдельными людьми, тогда как различие между звуками вносит. И это — бинарные разграничения, разделяющие различные виды звуков, которые может издавать рот, на значимые противоположности, маркированные противоположности, и мы используем эту терминологию маркированного и немаркированного для передачи некоторых нюансов реальной системы, каковой является фонетика. В некотором смысле речь идет о более глубоком уровне лингвистического значения. Но это подразумевает, что для нас как для говорящих звучание слова в нашем конкретном языке и диалектах этого языка является произвольным. Эти звуки ничего не говорят нам о значении; они условны. Но тот факт, что они произвольны, побуждает нас искать более глубокую систему, и в этом смысл идеи произвольности знака. Бенвенист отмечает, что лингвистика как дисциплина ограничена с двух сторон. С одной стороны, она ограничена фонетикой и фонетическими системами, звуковыми моделями и оппозициями, которые она исследует, но с другой стороны, она ограничена самим предложением. Предложение — абсолютный предел того, на что способна лингвистика. Она может попытаться выйти за рамки предложения, попасть за его пределы. Очевидно, что любой вид письма — это набор предложений, но, как говорит Бенвенист, к сожалению, стоит выйти за рамки одного предложения, и что вы обнаружите? Лишь еще большее число предложений. Так что в некотором смысле это верхний предел лингвистики, но необязательно семиотики или того, что возникнет на этой основе в других областях. В прошлый раз я говорил, что дает нам эта система и в какой форме это происходит у Соссюра: различия без положительных моментов. Дело не в том, что другие моменты негативны; дело в том, что они лишь условные обозначения для фундаментальной вещи, каковой является бинарная оппозиция.
Очень многие из вас в своих работах выступали против бинарных оппозиций, и поэтому я хочу кое-что сказать в их защиту. Это не дуализм. Дуализм — различие и отношение между положительными моментами, но в языке, например, сами звуки ничего не значат, и поэтому лингвистическая дифференциация, лингвистическое понятие бинарной оппозиции будет относиться к области отрицания, дифференциации, в которой значима сама дифференциация, а не два отдельных момента. Я считаю, что на самом деле это диалектично, хотя у Гегеля всё куда сложнее, и не думаю, что гегелевские представления о языке особо интересны, как, впрочем, и сартровские. Этим людям присущ некий лингвистический оптимизм: можно сказать всё что угодно, нет такой зоны опыта, которую нельзя выразить. Это довольно забавно, ведь, как вы, наверное, помните, мы говорили, что с точки зрения экзистенциалистов в каком-то смысле можно говорить о сущностях, но нельзя ничего сказать о существовании. Это невыразимый опыт, для него нет слов, и поэтому сказать о нем можно лишь то, что сказать о нем ничего нельзя. Мне кажется, что это отправная точка для лингвистического оптимизма. То есть существует негативная энергия, где вы действительно можете говорить о том, чего вы не можете сказать, объясняя, почему вы не можете это сделать. Ладно, это уже другой вопрос…
Мы подходим к другой форме бинарной оппозиции. Здесь, на мой взгляд, суть в том, что через нее можно посмотреть на строительные блоки смысла. Дело не в том, что язык не способен выразить всё, а в том, что нам надо разглядеть его атомарный и субатомарный уровни, чтобы понять, как он вообще что-то выражает. На мой взгляд, поднимаясь по лестнице семантики (а не чистой семиотики), мы обнаруживаем, что это оказывает полезное воздействие на идеи; то есть предполагает, что всё, о чем вы думаете как об идее как таковой, в некотором смысле определяется ее отрицанием. Как в известном изречении Спинозы: определение есть отрицание. Это означает следующее: чтобы сказать, что такое вещь, нужно сказать, чем она не является. Итак, бинарная оппозиция предполагает нечто большее. Она предполагает, что в нашем мышлении все идеи, ценности и смыслы, представляемые как самостоятельные, на самом деле включены в системы и предполагают отрицания; и один из способов исследования идей — это как раз прохождение через скрытые оппозиции, в которые эти идеи вплетены, через целую идеологическую паутину, которую можно изучить. У нас не просто есть некая идея; мы втянуты в целую серию сложных бинарных оппозиций, и порой нам удается перестроить их и из них вырваться. В своей книге о структурализме я, кажется, упоминаю немецкого филолога (Йоста Трира), показавшего, что в какой-то момент Средневековья List было включено в бинарную оппозицию с Kunst. Но затем, в следующем веке, внезапно появляется третий элемент (средневерхненемецкое Wizzen), поэтому вся парадигма слегка сдвигается, и теперь новая парадигма занимает место старой
[39]
[Jameson F. The Prison-House of Language: A Critical Account of Structuralism and Russian Formalism. Princeton, NJ: Princeton University Press, 1972. P. 19.]
.