Страница 44 из 349
Если спроецировать эту проблему на другие области, например на литературу, то можно сказать, что определенный период характеризуется синхронической эстетикой; то есть в какой-то период — это могут быть 1920-е или 1960-е годы — существует определенное представление об искусстве, независимо от того, насколько по-разному этим искусством занимаются. По крайней мере, существует доминирующее представление о нем. Есть пережитки, есть то, что еще не воплотилось в жизнь, есть определенный вид подрывной деятельности. Хорошо, но как это связано с прошлым искусства? И вот один из способов осмысления диахронии, который так стремятся раскритиковать: есть ли в этом некий телос? В модернизме, например, есть телос модерна. Как только мы начинаем — с чего бы нам начать? — скажем, с Мане, мы видим, что последующие художники, которые действительно хотят изменить парадигму, должны, по выражению Паунда, сотворить ее заново. Сделать что-то новое. Таким образом, телосом модернизма будет телос инноваций и постоянных изменений. И когда с романом, поэзией и так далее ничего нельзя сделать, когда кажется, что все эти инновации себя исчерпали, тогда наступает кризис модерна, который принято называть постмодерном. Так что диахрония модерна, похоже, несет в себе некую телеологическую, то есть, если хотите, ложную идеологию: все эти художники работают в настоящем, но при этом хотят превзойти своих соперников и предшественников, создав нечто новое. В книге Гарольда Блума «Страх влияния» представлена другая версия этой идеи. Можно пойти дальше, и мы действительно немного продвинемся вперед, поскольку увидим, что Леви-Стросс, пусть и являясь своего рода революционером, проводит границу в области эстетического вкуса и считать его абсолютным революционером в эстетике нельзя. Об этом вы узнаете из замечательного введения к «Сырому и приготовленному», из увертюры о музыке, и, надеюсь, сегодня мы еще об этом поговорим.
Итак, у нас есть первый набор терминов, который появился благодаря разрыву Соссюра с диахронией и его открытию синхронии. Это открытие связано со знаком, и здесь я предостерегу вас от еще одного недоразумения. Французы часто используют слово «символический», особенно в этот период, но они необязательно подразумевают под ним «символизм». Думаю, нам стоило бы различать символы и знаки, как это делается в киноведении, где есть иконическое, миметическое, религиозный тотем, значимый образ и так далее. Но symbolique, символическое, не имеет отношения к символизму в старом фрейдистском смысле — точнее, в том смысле, который вкладывают в мысль Фрейда ее ортодоксальные интерпретаторы. Оно всего лишь связано со знаками и языком. Поэтому, переходя к Лакану и символическому, надо понимать: он говорит не о символах, а о языке.
Так вот, естественно было бы начать с вопроса о знаке и языковой структуре. Старое представление о знаке подразумевало двойственность: слово и его значение. Здесь же происходит смена парадигмы. Вместо того чтобы мыслить знак двояко, мы мыслим его трояко. Вот карандаш; есть также идея карандаша и слово «карандаш». Это вещь в мире, объект. Есть звук. Далее, этому означающему соответствует означаемое — идея карандаша. И наконец, в качестве третьего компонента выступает референт. Вот этот карандаш. Таким образом, если в старом мышлении о языке наблюдалась дуальность между словом и значением, то теперь мы видим три аспекта этих отношений: означающее, означаемое и референт. Если вы заинтересованы в логике означающего, референт исчезает, превращаясь в нечто вроде кантовской вещи-в-себе. Он, конечно, существует, но язык, по всей видимости, не может ухватить его напрямую — он ухватывает только значение. Но затем, благодаря Лакану, мы видим, что исчезают и значения и у нас остается лишь логика означающего. Это станет интересным поворотом, но пока мы до него не добрались.
Действительно, я уже жалею, что дал вам это эссе Делёза, в котором он в свойственной ему манере аннексирует весь структурализм и превращает его в нечто делёзианское. Но в основе этого эссе Делёза — лаканианство, а не соссюровская лингвистика. Это также может ввести в заблуждение, потому что Делёз разделит свои первые главки — те, что я просил вас прочитать, — на Воображаемое, Символическое и Реальное. Эти три измерения являются основополагающими для Лакана; по крайней мере, вы можете думать о них так, если хотите. Воображаемое — это дуализм. Символическое как бы выходит из отмененной троицы, но затем с помощью Реального Лакан в некотором смысле возвращается к единице. Реальное подхватит эту референцию, которая, похоже, была упущена, когда мы сосредоточились на Символическом. Но пока не стоит об этом беспокоиться. Мы разберем это гораздо подробнее, дойдя до Лакана.