Страница 43 из 349
Другая ветвь, связанная с этими идеологиями — думаю, эти люди имеют к ней отношение, но не все из них ее принимают, — вырастает из антропологии и восходит к племяннику одного из основателей антропологии. Вы знаете, что социология и антропология были основаны примерно в одно и то же время в конце XIX века; и я бы сказал, что у социологии есть два отца-основателя: в Германии — Макс Вебер, а во Франции — Эмиль Дюркгейм. Их социологии возникли для того, чтобы разобраться в интересном и пугающем новом феномене: большом промышленном городе и пролетариате, его низших слоях. Что со всем этим делать? Социологи в целом должны придумать, что делать с городом и его современными эффектами. Что касается антропологии, то у нее другой источник, и это работа людей не в зонах современных городов, а в так называемых первобытных обществах. Не очень удачное выражение; я просто скажу «племенные общества», «докапиталистические» или «дофеодальные общества», «общества без письменности» или «без власти», если вам так больше нравится. И главным источником этого материала являются миссионеры: когда один из основателей антропологии — очень важная фигура для Маркса, американец Льюис Генри Морган — изобретает идею родства и важности родства в этих обществах, он рассылает письма, чтобы получить информацию, и кому же он пишет? Ну, он пишет миссионерам в различные колонии, и миссионеры сообщают ему, кто на ком может жениться, как называть брата вашей матери и так далее. Антропология — своего рода побочный эффект колонизации. Морган — грандиозная фигура. Если хотите, можно представить середину XIX века в виде трех взрывов с интервалом в десять лет. В 1859 году появляется Дарвин, в 1867-м — «Капитал» Маркса, а в 1877-м — «Древнее общество» Моргана. Из книги Моргана вытекает многое, и, конечно, Леви-Стросс признает его основателем антропологии по причинам, которые мы рассмотрим позже.
Но племянник Дюркгейма не был социологом; он стал антропологом. Наряду с учеными вроде Фрэзера, которые собирали материалы и мифы, сидя дома, то есть вообще не выходя в поле, некоторые смелые, но при этом ориентированные на науку умы отправлялись в поле и жили с племенными народами. В начале ХХ века, несомненно, самым громким из этих имен было имя Бронислава Малиновского. Но мы не будем о нем говорить. У Леви-Стросса немного отсылок к Малиновскому, но Малиновский изучал еще одну форму этой другой идеологии, которую я собираюсь упомянуть, а именно обращение раковин каури на Тробрианских островах. Эти раковины можно назвать формой денег. Благодаря исследованию Малиновского, а также исследованию племянника Дюркгейма Марселя Мосса (еще одно очень важное имя, хотя он почти ничего не написал, самая известная его работа — книга под названием «Le Don», «Дар»
{29}
), мы сразу получаем идеологию, которую я назову идеологией обмена. Это не товарообмен в капитализме; это докапиталистический обмен: форма обмена и коммуникации, основу которой, как считается, следует искать в так называемых первобытных обществах. Так возникает идеология дара или обмена, которая предлагает заменить капиталистическую жизнь чем-то другим, в пределе способным стать неким утопическим пространством, и мы вернемся к этому позже. Но, безусловно, существует идеология дара и обмена, которая несколько отличается от идеологии коммуникации, но связана с ней. А обмен — это ведь разговор, так? Мы обмениваемся словами. Конечно, этим антропологам пришлось изучать так называемые первобытные языки, многие из которых были куда сложнее наших, а другие и вовсе не были первобытными, и так произошло уже в начале XIX века с «открытием» санскрита. Это странная история, похожая на открытие Нового Света — как будто там до открытия не жили люди и как будто санскритская ученость не гораздо старше всего, что можно отыскать в Европе. Тем не менее в конце XVIII века, работая на британские компании, в конце концов завоевавшие Индию, ученые открывают санскрит и протоязык, который сыграет большую роль в развитии исторической лингвистики — о ней мы с вами говорили в прошлый раз.
В общем, таковы различные вещи, обязанные своим появлением лингвистике. Но, как я уже говорил на прошлом занятии, появились они благодаря тому, что Соссюр порвал с исторической лингвистикой и, вроде бы сделав в нее большой классический вклад, пошел по другому пути, который будет называться синхроническим. Полагаю, то, что мы склонны думать о синхроническом как о настоящем, а о диахроническом — как о некоем непрерывном прошлом, совершенно неизбежно. Это не совсем то, что имеется в виду, но все думают об этом именно так, когда не следят за собой. Я предлагаю рассматривать синхроническое скорее как поперечное сечение. Это не темпоральная идея. В поперечном сечении вы неким образом видите все элементы системы, застывшие перед вами, и можете собрать их вместе и понять, как они связаны между собой и как устроены их бинарные оппозиции. Это гораздо более приемлемый способ осмысления синхронии, ведь очевидно, что синхрония — не просто настоящее время, а скорее некий систематический феномен.
Однако в отношении диахронического существует множество версий. Безусловно, оно означает некоторую непрерывность. Означает ли оно каузальную историю? Да, фрагменты прошлого порождают другие, более новые явления, и всё это так или иначе выстраивается в цепочку причин и следствий. Но, возможно, с нашей точки зрения было бы лучше рассматривать причинность как форму повествования, то есть причинность производит некую постепенно разворачивающуюся историю, а истории и нарративы всегда должны включать в себя элемент непрерывности. Во всяком случае, хоть я и не думаю, что существует абсолютное согласие относительно того, чем может быть диахрония, она, безусловно, порождает новую проблему: если вы описываете вещи синхронически, в качестве системы, тогда что делать с прошлым и с историей? Вполне очевидно, что именно с этой проблемой и сталкивается Соссюр. У него есть диахрония младограмматической лингвистики — всего великого движения лингвистики XIX века, рассматривающего историю языков, — и он понимает, что это не связано с нашей речью, с тем, что мы имеем в виду, когда говорим, ведь, если бы мы начали думать об истории каждого используемого нами слова, у нас возникли бы серьезные проблемы и мы бы спотыкались о собственные ноги. На самом деле это невозможно в силу изменений — седиментации, которая происходит в этих этимологиях. Но, как вы видите, сразу же возникают вопросы. В частности: каково отношение синхронии к диахронии?