Страница 41 из 349
Таким образом, XIX век стал для лингвистики периодом грандиозных открытий этих исторических изменений, и, как я сказал, сам Соссюр внес в эти исследования свой вклад, написав классическую монографию. Речь идет о диахронических изменениях от более ранних языков к более поздним. Эти изменения закономерны, они происходят, и мы можем их продемонстрировать. Но Соссюр, глядя на столетний памятник всему этому, говорит, что диахронические законы не имеют абсолютно никакого отношения к речи, к тому, что мы говорим, к языку, который мы используем в настоящем. В настоящем мы не обязаны знать прошлое слов нашего языка. Это совершенно непохоже на Хайдеггера с его — порой ложной — этимологией; вы знаете, что понятие бытия Хайдеггер в значительной мере вывел на основании умозрительных реконструкций старонемецкого языка, поскольку для Хайдеггера истинное отношение к бытию содержится лишь в двух европейских языках: греческом и немецком. Остальные — латинские — языки неполноценны. Связь этой точки зрения с политикой понятна.
Но Соссюр говорит, что перед лингвистикой стоит задача, не имеющая ничего общего с этими законами изменения звука, с диахроническим. Это задача описать язык как синхроническую систему, существующую в настоящем. Она не связана с подлежащим, сказуемым и дополнением, с синтаксисом и так далее. Это система другого рода, и ее прототипы состоят из звуков — не из звуковых изменений, а из отношений звуков друг к другу в настоящем. Вы знаете, что в каждом языке есть звуки, обладающие маркированным различием, и другие — немаркированные и потому несущественные. Я снова обращусь к испанскому языку. Верен этот пример или нет, но он полезен. Латинскую Америку освободил Боливар. В испанском неважно, если вы путаете «b» и «v». Это могло быть — bar, а не — var, в то время как в английском «b» и «v» разделены, иначе вы путаете две разные вещи. Эти фонетические системы были разработаны и глубоко изучены выдающимся чешским лингвистом, и поэтому, если бы, приехав в Чехословакию, вы завели речь о французском структурализме, чехи пришли бы в ярость и сказали вам, что чешский структурализм фундаментальнее и важнее французского. Так что дело о структурализме не закрыто. Это может быть швейцарский структурализм, если хотите. Как бы то ни было, суть этой системы в том, что она представляет собой систему различий. Язык строится на основе понимания различий между используемыми звуками. И вот второй великий принцип Соссюра; второе великое высказывание, которое можно найти где-то в его «Курсе общей лингвистики»: «В языке имеются только различия
без положительных моментов
»
[38]
[Соссюр Ф. де. Курс общей лингвистики / пер. А. Сухотина. М.: Соцэкгиз, 1933. C. 119.]
. Итак, внезапно вы отказываетесь от представления о том, что произношение «b» интересно само по себе или что интересна сама по себе субстанция, как считал Аристотель, и обращаетесь к различию, к отношению, которое представляет собой — и, на мой взгляд, это главный концепт структурной лингвистики — бинарную оппозицию. Бинарная оппозиция, различие между двумя звуками, которые сами по себе не представляют никакого интереса, различие без положительных моментов, — вот что позволяет нам идентифицировать слова.
Другой структурный термин, который применим в этом контексте, — так называемая двойная артикуляция языка. Язык основан на системе фонетики, а из фонетики формируются фонемы, которые становятся осмысленными словами. Так что у нас есть два уровня. Уровень различий в звуках, из которого возникает уровень различий в словах. Так сказать, двойная артикуляция самого языка. Вот что такое синхроническое. Это рассмотрение вещей с точки зрения систем различий, а не с точки зрения их истории. Тогда как по Гегелю, невозможно что-то понять, не разобрав многочисленные нити, связывающие каждую вещь с историей. Для соссюровской лингвистики настоящее важно не в том смысле, который вкладывают в это понятие Бовуар или Камю, не потому, что настоящее экзистенциально, а скорее потому, что оно представляет собой систему. Даже звуки, которые мы сейчас не издаем, входят в эту неэволюционную систему: это не система изменений, а система негативных отношений. И как ни забавно, отсюда вышло всё структуралистское движение.
В следующий раз я немного расскажу об истории этого движения, но кое-что стоит упомянуть уже сейчас. Ключевой фигурой этого движения является, конечно, Леви-Стросс, один из крупнейших французских стилистов. Это особенно заметно в его автобиографии, которая даже на английском языке называется «Tristes Tropiques»
{28}
. Это замечательная книга, которую я вам очень рекомендую прочитать, хотя сейчас у нас нет времени на то, чтобы ознакомиться с ней полностью. Леви-Стросс признан великим писателем; его приняли в Французскую академию. Он умер несколько лет назад в возрасте 101 года.
Но откуда взялся этот скачок? Как он возник? Где произошло заражение, если проводить аналогии с инфекционным заболеванием? Леви-Стросс был антропологом и работал в Бразилии. В 1930-х годах он получил стипендию в Сан-Паулу во французском форпосте, о котором я уже упоминал. Позже, в начале войны, ему удается бежать — из марсельского порта, я думаю; скорее из Марселя, чем из Португалии, откуда многие смогли выбраться на одном из последних судов на Карибы. Наконец, он добирается до Нью-Йорка и встречает там русского лингвиста Романа Якобсона (это очень важное имя!), который работал в Праге и поэтому знал чешскую лингвистику. Якобсон не написал ни одной книги, но у него есть много замечательных эссе, с некоторыми из которых я вам порекомендую ознакомиться. Именно благодаря встрече Леви-Стросса с Якобсоном внезапно вспыхивает искра, и это понятие структурной лингвистики можно применить к чему угодно — не только к системам родства (антропологи в те дни были одержимы системами родства), но и к мифам, нарративам и прочим социальным и литературным вещам. Так что связь с Якобсоном здесь также имеет фундаментальное значение.