Страница 40 из 349
Теперь я расскажу, почему я затронул эту тему. Этот изначальный выбор, в котором, по словам Сартра, мы заключены (и это захваченность не ситуацией, а выбором реакции на нее), является своего рода системой, но система эта статична. Мы не можем из нее выбраться. Что значит выбраться из этой системы и попасть в другую? Ага! Это нечто вроде наших эпистем и мировоззрений. Допустим, западная наука совершила ряд выборов, от которых не может отделаться, то есть застряла в определенной системе, но ведь у этой системы есть свои пределы. Как же тогда происходит переход от данной системы к новой, в которой эти проблемы могут быть решены? У системы Сартра есть свои пределы. Как скажут впоследствии, это философия субъекта. И в этом — предел феноменологии. Даже применительно к коллективам Сартру так и не удается отделаться от представления о том, что подлинная реальность — это живой опыт. В малых группах есть живой опыт коллективности. При серийности он отсутствует. Но есть и группы побольше, которые, возможно, не являются серийными. Сартр ограничен приверженностью живому опыту, индивиду, экзистенциальному опыту. И поэтому, сколь бы ни был глубок этот опыт, он также является фундаментальным ограничением проблематики Сартра и его мысли.
Что может изменить ситуацию? Ну, прежде всего, вероятно, стоит обозначить проблему. Возможно, нам удастся решить проблему, описав ее. Именно это и произойдет в структурализме. Эта проблема внезапно получит новое название — она станет проблемой синхронического и диахронического. Синхроническое и диахроническое в грубом смысле означают, соответственно, настоящее и историческую последовательность. Это некоторое упрощение. Эти понятия используются именно так, от этого никуда не деться, но их исходное значение было немного другим. Слово «синхроническое» существовало уже давно. «Диахроническое» — гораздо более новое слово; я думаю, что впервые оно было использовано Лайелем, великим геологом, который определил возраст Земли (по крайней мере, на период 1830–1840-х годов). Известно, когда была создана Земля. Один английский пастор (ох уж эти английские пасторы с их увлечениями) в конце XVIII века подсчитал, сколько лет Земле: мы знаем, что ее создал Бог в 4444 году до нашей эры
{27}
. А значит, именно тогда она и возникла. Но, к сожалению, в XVIII веке начали находить так называемые окаменелости, которые, очевидно, были старше. Оставалось понять, откуда они взялись, если в то время Бог еще не создал Землю. Решение гениально: Бог знал, что нас это будет беспокоить, и поэтому добавил в творение элементы, которые выглядят старше. Он придумал окаменелости, чтобы создать глубокую историческую перспективу в мире, только-только сотворенном им в 4444 году до нашей эры. Если вы смотрели «Бегущего по лезвию», то помните, что для репликантов, андроидов, там изобретают ложные воспоминания, чтобы они думали, будто у них есть прошлое. В общем, что-то подобное Бог сделал с окаменелостями.
Так или иначе, Лайель первым показал, что, если изучать геологию, возраст Земли не ограничить библейскими мерками. Стало быть, диахроническое связано с подобными исследованиями глубокого прошлого, непрерывности и так далее, в то время как синхроническое означает настоящее. Но синхроническое означает систему, а диахроническое — нечто вроде эволюции. Откуда взялись эти представления? Обратимся к Соссюру, известному швейцарскому лингвисту рубежа XIX–XX веков, чрезвычайно влиятельному в Женеве. Его «Курс общей лингвистики» всплывает в начале 1960-х годов в эпоху структурализма и становится если не библией, то по крайней мере работой, пользующейся всеобщим уважением. Спустя долгое время после смерти Соссюра и с ходом развития других лингвистических школ соссюровская лингвистика становится структуралистской. Открытия Соссюра очень интересны. Вот две ключевые цитаты. Первая — из раннего его письма: «Я прихожу к мысли, что всё, чем мы сейчас занимаемся в лингвистике, не имеет никакого смысла и не представляет никакой ценности». Как он может такое говорить? И о чем идет речь? Официальная школа того времени, конца XIX века, называлась неограмматизмом; и это очень важно, потому что первая работа Соссюра являлась классикой неограмматической лингвистики. Кажется, эта работа была посвящена индоевропейскому языку. Но подобно тому как некоторые нападают на Пикассо или Джексона Поллока, не зная, что они оба были великими рисовальщиками и умели создавать прекрасные изображения в реалистическом стиле, и если делали нечто другое, то исключительно по собственному желанию, критики Соссюра должны были считаться с его блестящим пониманием более ранней системы. Соссюр говорил о грамматическом движении XIX века, которое на самом деле стало одним из великих открытий модерна. Речь идет об открытии законов изменения звука, изменения языка. Вы слышали о законе Гримма. Более фундаментальной фигурой, стоящей за Гриммами, был Франц Бопп. Все эти открытия связаны с закономерностью звуковых изменений в языке. Так, например (я беру современный материал), немецким аналогом английского слова better («лучше») является besser. Так уж получилось, что в нижненемецком и голландском языках происходит закономерная замена «s» на «t», и эту трансформацию можно проследить. В испанском языке сочетание «sp» в первом слоге должно сопровождаться буквой «e», поэтому там, где мы говорим «испанский» (Spanish), испанцы говорят «Español». Эти изменения следует рассматривать в течение гораздо более длительного времени. Закон Гримма связан с некоторыми из этих фундаментальных изменений. И, наконец, мы возвращаемся назад во времени и искусственно воссоздаем первичный язык, из которого возникли все европейские языки, какими бы далекими друг от друга они ни казались, и язык этот называется индоевропейским. Никто никогда его не видел и не слышал, никто ничего о нем не знает. Но лингвисты считают, что открыли его и он пришел откуда-то из Персии. Из него возникло большинство европейских языков, кроме финского и баскского, которые представляют собой непонятные явления среди моря взаимосвязанных индоевропейских языков.