Страница 39 из 349
Возвращаясь к Камю, я лишь хочу мимоходом упомянуть — раз уж Камю часто ассоциируют с экзистенциализмом, — что предложенное им понятие абсурда не совсем соответствует экзистенциализму Сартра, поскольку, на мой взгляд, над абсурдом Камю в гораздо большей степени нависает присутствие смерти, ее неизбежность. У Камю был туберкулез. Он был болезненным ребенком. Стало быть, абсурд заключается в том, что мы должны умереть и всё, что мы делаем, бессмысленно. Прочитайте «Постороннего», в котором воспет настоящий момент, bonheur, и то, как это не вписывается в общество. Так что в некотором роде этот роман — критика установленного порядка. Но в другой книге Камю под названием «Миф о Сизифе» есть замечательное предложение. Сизиф вынужден вечно катить камень на вершину холма, и в этом Камю усматривает невозможность человеческого проекта. Но последнее предложение совершенно замечательное: «Сизифа следует представлять себе счастливым»
[37]
[Камю А. Миф о Сизифе // Бунтующий человек. Философия. Политика. Искусство / пер. А. Руткевича. М.: Политиздат, 1990. С. 92.]
. Необходимо задуматься, в чем заключается Сизифово счастье, bonheur. Мы обречены катить этот камень в гору, но в этом, в каждом из моментов, есть настоящее, и как раз его мы и должны считать счастьем.
Вернемся ненадолго к Сартру. Сартр — биограф. Даже его первый роман, «Тошнота», биографичен. Мы говорим о Сартре как о прозаике. Он писал и стихи. Но интересно думать о нем как о биографе. Его последняя работа — огромное, многотомное, незаконченное исследование Флобера. Я дал вам небольшой отрывок из книги о Жене, через минуту я кое-что скажу о ней. Сартр написал автобиографию. Он пытался написать краткие биографии Бодлера и Малларме. И, конечно, Симона де Бовуар написала свои длинные — длиною в жизнь — мемуары. Мы должны пройти через детство. Бовуар говорит, что все наши проблемы были бы решены, если бы люди рождались взрослыми, если бы детства не было. Именно в детстве мы создаем себя вслепую, но из каких материалов? Я не упомянул брошюру Сартра о марксизме и фрейдизме. Она называется «Проблемы метода», и я очень рекомендую с ней ознакомиться. Сартр говорит: да, конечно, мы живем в классовом обществе, но узнаем мы об этом дома. Ребенок усваивает факты о классе и классовый конфликт через родителей, семью, быт. Например, дети из буржуазных семей, очевидно, узнают о социальном мире гораздо меньше, чем дети из рабочего класса. Поэтому вопрос Сартра — что такое изначальный выбор? — остается открытым. Как мы к нему приходим? Он ведь возникает не на пустом месте. Это тотальность, система. Если мы выбрали себя — скажем, меланхоликами, — то как это изменить, ведь силы воли не существует? Это обращение (conversion), но оно бессмысленно, поскольку изменение и выбор имеют значение лишь в рамках нашей системы и лишены основания для перехода от системы к системе. У меня нет причин меняться в рамках моего изначального выбора себя.
В книге о Жене — а это книга о диалектических изменениях — Сартр пытается показать, как и почему Жене становится вором. Он сирота. Его отдают на воспитание в крестьянскую семью. Очевидно, опекуны Жене не воспринимают его как законнорожденного. Они заставляют его выполнять какую-то работу. Ему нужно найти себе место. Он знает, что оно не там, и поэтому пробует всевозможные вещи. Заглядывает в ящики и играет с тем, что там находит. «Ты вор!» — заявляет приемный родитель, когда однажды застает Жене за игрой с украшениями. Это взгляд извне. И этот взгляд овеществляет его, приводя в оцепенение. Жене мог бы отреагировать по-разному. Если бы он был старше и сильнее, говорит Сартр, он бы просто отмахнулся и нагрубил. Он мог бы попытаться сделать вид, что ничего не совершил. Изнутри он не знает, что такое быть вором, поскольку, разумеется, изнутри мы ничем не являемся, а что значит быть вором для безличного сознания? В одном из романов Сартра есть момент, который мне всегда нравился, — когда один из его персонажей открывает для себя свободу; это происходит в начале войны; его призывают в армию, и он оглядывает свою квартиру, которую собирается передать студенту. Он видит свой шкаф, забитый простынями, и говорит: «Что значит для свободы обладать простынями? Что такое обладание? Как свободное сознание может обладать простынями? Что значит обладать вещами?» В случае Жене всё наоборот. «В чем они меня обвиняют? В каком смысле у них есть то, что я беру?» Так что этот первый выбор, первый момент его личностной диалектики будет таким: «Я стану тем, кем вы меня называете. Я стану вором. Я попытаюсь стать таким же, каким вы видите меня со стороны, исходя из того, как вы меня объективируете». Ну и конечно, он действительно становится вором, и его сажают в тюрьму. Вся эта траектория демонстрирует переход от воровства к писательству, поскольку Жене оказывается выдающимся писателем и драматургом. Это очень сложный процесс. Объемная книга о Жене, думаю, во многих отношениях величайшая книга Сартра. Вы скажете: да ведь Сартр сам объективирует Жене. Разве интеллектуал сам не превращается в чудовищного угнетателя, поступая с другим подобным образом? Не знаю, повлияло ли это на Жене. Возможно. Но если подумать, бывает ли иначе? Сартр узнал об этих обстоятельствах от самого Жене; они очень дружили, и Жене рассказал ему свою историю. Но дело в том, что первая травма (а это именно травма) — вербальная. «Ты вор!» Речь о словах. В каком-то смысле вся история Жене будет заключаться в изменениях под воздействием слов. Это будет гегельянский процесс, в ходе которого вы неким образом интериоризируете слово, а затем его контролируете. Прежде всего, это нечто, пришедшее извне, и, конечно, вы могли бы просто всё отрицать, утверждая, что вы не вор. Напротив, если вы хотите сказать: «Я — вор», то вступаете в странный вербальный эксперимент, где пытаетесь быть чем-то, чувствуете, как эти слова отдаляются от вас, и мало-помалу начинаете использовать их иначе. Так что это один из способов, с помощью которого Сартр решает проблему обращения, но в другом смысле он так никогда ее по-настоящему и не решит.