Страница 38 из 349
В политике идентичности всегда присутствует это фундаментальное противоречие (как я бы сказал) — несоизмеримый выбор. Вы выбираете либо равенство, то есть ассимиляцию, либо отделение. Существовали женские коллективы и лесбийские феминизмы, для которых отделение было политическим решением. Равенство, ассимиляция, с другой стороны, означает, что ваше дело внезапно исчезает. И здесь мы переходим к Фанону. Помните, как Сартр пишет в «Черном Орфее»: «Я говорю с белыми людьми, пытаясь показать им, что участники движения негритюда — африканские поэты, которые, как Эме Сезер, пишут по-французски, — обращаются не к ним»? Но для этих поэтов французский язык — это отчуждение. Так и с ирландскими писателями. Джойс заявляет: «Я говорю на языке завоевателей». Но он не отказывается от него, чтобы создать гэльскую литературу, ирландскую литературу. Некоторые пытались это сделать. Но язык, на котором они говорят, является отчужденным. В этом смысле, возможно, всякий язык — это отчуждение.
Как бы то ни было, Фанон читает пассаж Сартра из «Черного Орфея» и говорит следующее. В этом пассаже проявляется сартровское гегельянство, поскольку Сартр спрашивает себя: «Что универсального в борьбе чернокожих? Я не чернокожий. Какой вклад я могу внести в эту борьбу? Является ли она партикуляристской? Идет ли речь об отделении?» Это было бы одной из объективных возможностей при таком выборе. Думаю, современные споры об афропессимизме связаны со всем этим. Сартр пишет: «Впрочем, речь идет вовсе не о том, чтобы свести понятие расы к понятию класса: если первое является узким и конкретным, то второе — общим…» Раса — негативный момент, ведь «негритюд <…> выступает антитезисом, отрицанием». Именно с позиции черных можно критиковать господскую — пустую — позицию белых. Белые не являются ничем, кроме собственной власти, они — центр. Извне эту власть можно критиковать, нападать на нее, отрицать ее. Но вместе с тем, продолжает Сартр, «отрицания как такового недостаточно, и черным, которые его утверждают, это прекрасно известно: им известно, что главная задача — подготовить почву для синтеза, для реализации человека в обществе, где больше не будет рас. Таким образом, негритюд необходим в той же мере, в какой необходимо его грядущее саморазрушение, ведь он представляет собой переход, а не результат, средство, а не конечную цель»
[35]
[Sartre J.-P. Orphée Noir, preface to Anthologlie de la nouvelle Poésie nègre et malgache. Paris: Presses Universitaires de France, 1948. P. xl ff. Цит. по: Фанон Ф. Черная кожа, белые маски. Указ. соч. C. 126–127.]
. Стало быть, мы получаем гегелевскую позицию. Негритюд — это отрицание, а после него наступит нечто иное, когда вся эта история с расовым противостоянием сойдет на нет и мы окажемся в новом моменте.
Вот что Фанон ответил Сартру:
Прочитав эти строки, я почувствовал, что у меня украли мой последний шанс. Я сказал своим друзьям: «Молодое поколение чернокожих поэтов только что получило пощечину, которую прощать нельзя». Пока мы ждали поддержки от друга цветных, он не придумал ничего лучше, кроме как указать нам на относительность всех наших усилий. Прирожденный гегельянец вдруг забыл, что приобрести сознание самого себя возможно, лишь погрузив его в беспросветную ночь. Он противопоставил рационализму его отрицание, но не учел, что ценность этого отрицания определяется абсолютом, в какой-то мере составляющим его содержание
[36]
[Там же. С. 27.]
.
Итак, ошибка Сартра заключалась в том, что он заблокировал сам источник опыта бытия черным. В каком-то смысле критика Фаноном Сартра — более экзистенциалистская, чем сам Сартр. Это критика экзистенциалистом гегельянца. Это критика Кьеркегором Гегеля. Кьеркегор, будучи молодым студентом, посещает последние лекции Гегеля в Берлине и обнаруживает, что он, Кьеркегор, раздираемый религиозным экзистенциализмом, всего лишь встраивается в гегелевскую систему. Он вписывается в место под названием «несчастное сознание», которое является гегелевским анализом этой религиозной идеи тревоги. И затем, конечно же, по Гегелю, эта идея снимается, aufgehoben, отменяется и возвышается до другого момента, который оставляет ее позади. Поэтому Кьеркегор вдруг чувствует, что его лишили всего его существования, ведь ему сказали: «Подожди немного. Ты выйдешь из этого момента и попадешь в другой. Ты выйдешь из своей конкретности, своей экзистенциальной уникальности и войдешь в новый универсальный момент».
У Сартра есть эссе о Кьеркегоре, которое может вас очень заинтересовать. Он цитирует одного из исследователей Кьеркегора, применившего к позднему Кьеркегору предсказание позднего Гегеля. Образуется диалектическая пара, в которой каждая форма опровергает другую. Гегель предвидел Кьеркегора в прошлом, как вытесненный момент; то есть «несчастное сознание» — это момент исторической диалектики, но он вытеснен другим универсальным моментом. Кьеркегор опроверг внутреннюю организацию гегелевской системы, показав, что вытесненные моменты сохраняются не только в Aufhebung, снятии, удерживающем их в ходе преобразования, но и сами по себе, без всякого преобразования, и доказав, что, даже если они возникают вновь, они создаются лишь благодаря своему появлению в качестве антидиалектики. Это именно тот экзистенциализм, который я описал на примере последней сцены «Затворников Альтоны»: вы ничего не преодолеваете — вы утверждаете, что существуете и существовали. Мое существование уникально. Оно неравнозначно моему подведению под тот или иной гегелевский момент. Мое классовое сознание — в той мере, в какой оно мое, — не отрицается бесклассовостью. Так что это основной момент, где экзистенциализм и марксизм или гегельянство, например, вступают в конфликт. Если ваш абсолют — в настоящем, то вы не можете смотреть вперед, туда, где ваше настоящее отменено, иначе это просто манипуляция — обещание, что более счастливое будущее принадлежит вашим детям. Во всяком случае, именно так видит этот конфликт Фанон.