Страница 37 из 349
В качестве примечания — особенно если вы интересуетесь Францией: все великие французские философы с 1930-х годов писали о визуальных искусствах, начиная с Сартра. Леви-Стросс много писал о живописи, но мы увидим, как он работает с росписью лица у индейцев бороро. У Делёза есть целая книга о Фрэнсисе Бэконе. Нам предстоит ознакомиться со знаменитыми страницами Фуко о «Las Meninas» Веласкеса. Так что можно написать целую историю французской мысли, проследив ее связь с визуальными искусствами и зрением. У Мартина Джея есть важная книга под названием «Глаза в пол» («Downcast Eyes»), которая, по его словам, представляет собой исследование дискредитации зрения во французской философии. Не уверен насчет дискредитации, мне кажется, эта традиция придает визуальности огромное значение. Как бы то ни было, эта объемная книга — очень полезный путеводитель по современной французской мысли и чрезвычайно интересный способ подступиться к теме чувств и визуальности как таковой.
Здесь надо упомянуть Камю. У вас есть его замечательное эссе о Типаса — прекрасном маленьком римском саде за пределами Алжира; он просто великолепен на солнце и в жару
[33]
[Камю А. Возвращение в Типаса / пер. Н. Злобина // Сочинения. В 5 т. Т. 3. Харьков: Фолио, 1998. C. 453–462.]
. Ничего подобного в мире больше нет. Это Средиземноморье, и на самом деле Камю — средиземноморский писатель. Для Камю это полнота настоящего, полнота момента. Именно полнота настоящего интересует и Бовуар, которая называет ее le bonheur, «счастьем», но bonheur во французском языке сильнее, чем его эквиваленты в английском или немецком. То есть имеет место своего рода выбор настоящего как полноты, и это позитивная сторона экзистенциализма, который, бесспорно, является как раз таким утверждением жизни в настоящем и проблематизацией прошлого и будущего. Возможно, не следует забывать, что настоящее — тоже проблема, ведь чем сильнее становится настоящее, тем слабее и фантазматичнее становятся память, история и, безусловно, проект, будущность.
Очень примечательно в этом смысле высказывание Кьеркегора. Он говорит, что настоящее — не временной феномен. У настоящего нет ничего общего с временем. Это очень странно, очень непривычно и, как мне кажется, может натолкнуть на разного рода интересные размышления, и, конечно, у Кьеркегора так и происходит, но Кьеркегор слишком сложен для нашей сегодняшней темы. Тем не менее это указывает на различие между взглядом на экзистенциализм как на страдание, несчастье и ответственность и другим взглядом, в котором настоящее — это полнота, возможность счастья. Я бы сказал, что работа Бовуар в основном посвящена именно этому, а также — поскольку она делает акцент на опыте женщин, mauvaise foi, «самообмане» — тому, как самообман отрезает их от опыта. Это также означает, что основная работа Бовуар состоит из обширных автобиографических заметок; у нее наверняка были блокноты, где она фиксировала всё, что происходит изо дня в день. История о такой-то и такой-то поездке с Сартром, в такой-то и такой-то день, о том, с кем они встречались, какие фильмы смотрели, о чем думали, что обсуждали, занимает тысячу страниц. И если вы ненавидите Бовуар, то ясно почему: ее жизнь — сплошной туризм. Вот она, пользуясь своими привилегиями, вместо того чтобы участвовать в коллективной борьбе за освобождение женщин, как это вскоре будет называться, ищет новые места, новых людей, новые объекты интереса. И, конечно же, верно, что с политической точки зрения необходимо различать критику собственной неаутентичности и критику неаутентичности других людей. Таким образом, если говорить о субъекте и объекте, то можно сказать, что ее книга обращена к женщинам и их выбору подчиненности, выбору покорности, выбору различных страданий и так далее. Это призыв к женщинам освободиться и обрести автономию (я бы сказал, что это ключевое политическое или даже экзистенциальное слово для Бовуар, хотя не знаю, как часто она его использует). Это слово становится важным позже, в 1960-е годы. Вы завоевываете личную автономию. Это означает, что вы, как и она, являетесь субъектом своих решений. Бовуар склонна считать, что брак, дети, традиционные роли женщин — бегство от автономии, и она склонна концентрироваться на этих ситуациях не извне, где вы хотели бы вести политическую борьбу за изменение законов о браке, за изменение законов об абортах, за изменение всевозможных аспектов, связанных с правовым статусом; это была бы собственно политическая борьба. Она скорее борется против психологического подчинения этим вещам, что в некотором смысле (и об этом во время войны Эрих Фромм написал знаменитую книгу
[34]
[Фромм Э. Бегство от свободы [1941] / пер. А. Александровой. М.: АСТ, 2018.]
) является страхом свободы, бегством от свободы. И это также важная черта Сартра. Есть причина, по которой люди неаутентичны, причина их бегства от своей свободы. Дело в том, что так гораздо безопаснее и комфортнее: никакой тревоги. Это бегство от тревоги. Если свобода — это тревога, то очевидно, что вы захотите от нее убежать. Никто не хочет испытывать тревогу. В определенном смысле, если у Бовуар и есть политика, то она заключается именно в этом. Однако понятно, почему активные участники этой борьбы могут оглянуться на Бовуар и сказать: она говорит с позиции своей привилегированности и соответствующей психологии, а это не то, что нам сейчас нужно; нам нужны люди, которые будут бороться с законами, господством патриархата и так далее. И Бовуар это осознает. Впоследствии она присоединяется к коллективам — как ни крути, она должна была так поступить, ведь она — большой авторитет; но, с другой стороны, коллектив — возможно, из-за странного характера женской подчиненности — не получается организовать так, как организуются другие виды движений — движение колонизированных и так далее. Хотя, конечно, женское движение обращается к этой проблеме.