Страница 35 из 349
5. После освобождения
(Сартр, Мерло-Понти, Бовуар, Фанон)
От экзистенциализма я хотел бы обратиться к тому, что мы привыкли называть структурализмом. Но позвольте мне сказать кое-что об этой периодизации. Мы переходим от 1943-го к ранним 1960-м, начиная примерно с освобождения Парижа в августе 1944 года, периода огромного оптимизма, утопизма и политической энергии, когда казалось, что Франция, как и весь мир, сможет восстановиться. Это верно и для Америки, но в другом смысле. Здесь мы двигались в сторону увеличения потребления; наконец-то всё, что вы не могли купить во время войны, стало доступным. Наряду с этим мы получили рост — закон Эйзенхауэра об автодорогах, строительство пригородов, строительство сети дорог и возвращение женщин домой, поскольку утопия времен Второй мировой войны в США была утопией полной занятости и женщины работали в промышленности. Я бы сказал, что в этом отношении Вторая мировая война — почти утраченная утопия американской истории. Утопия Франции была другого рода — политическая утопия, идея о том, что само общество может измениться. Это закончится с началом холодной войны в 1947 году, и в частности для Сартра — с Корейской войной в 1950-е годы.
А как насчет интеллектуальной жизни? Кое-что мы унаследовали от истории идей: мировоззрения, Weltanschauungen. Хайдеггер написал очень актуальное в этом плане эссе, в котором осуждаются Weltanschauungen, так называемые картины мира
{26}
. В целом, если приглядеться, они моделируются исходя из истории науки. Ключевые фигуры здесь — Декарт, конечно же, Галилей, различные математики. Наука — это единственная область, в которой, похоже, существует прогресс, линейная история, путь, на котором открывается нечто новое, отбрасывается старое и история развивается. Вот почему я рекомендовал вам для повышения культурной грамотности и общего развития — каждый должен в конце концов прочитать эту книгу; она по-прежнему очень полезна — «Структуру научных революций» Томаса Куна, где он предложил идею о том, что всякий период мысли моделируется парадигмой. До определенного момента она позволяет науке развиваться, а затем появляются структурные ограничения и вещи, которые парадигма не в состоянии объяснить и вписать в свою модель мира. А значит, должно случиться то, что Кун называет сменой парадигмы, и порой такие смены можно датировать с большой точностью. Эйнштейнова смена парадигмы связана, если я верно понимаю, с вращением планеты Меркурий, которое никак не вписывалось в ньютоновскую парадигму. Эйнштейн изобрел способ мышления (теперь мы называем его «относительностью»), в котором это вращение вдруг приобретает полный смысл и становится законосообразным, тогда как раньше оно выходило за рамки ньютоновской парадигмы. Фуко в своем историческом исследовании «Les mots et les choses», «Слова и вещи» — моя любимая его книга — называет эти парадигмы эпистемами: греческое слово, означающее «знание»; и каждая из них будет представлением о знании, организованном вокруг определенного рода структурирующей системы. Альтюссер, с другой стороны, называет эти вещи — и он не будет говорить о них в терминах исторических периодов — problématiques, проблематиками. Иными словами, в рамках этой проблематики есть проблемы легитимные, а есть и другие — глупые и никчемные, не имеющие никакого значения до тех пор, пока эта проблематика вдруг не распадется и нам не придется перейти к новой.
Нечто подобное должно произойти и здесь, и я попытаюсь показать вам, как именно и почему. Но сначала я хочу процитировать Делёза. Ведь авторитет Делёза выше моего. «По каким критериям узнают структурализм?» — прекрасное название. Это не очень хорошее введение в структурализм. Но во что-то оно всё же вводит, и в частности в самого Делёза, поэтому кое-что оттуда нам пригодится. Во всяком случае, в самом конце он говорит, что книги против структурализма или против нового романа — формы романа, создававшейся в 1950-е и 1960-е годы, — «не имеют ровно никакого значения: они не могут помешать продуктивности структурализма, которая есть продуктивность нашего времени». Обратите внимание на это понятие продуктивности. «Никакая книга
против
чего бы то ни было ничего не значит; имеют значение только книги „за“ что-то новое, книги, которые могут его создать»
[32]
[Делёз Ж. По каким критериям узнают структурализм? / пер. Л. Соколовой // Марсель Пруст и знаки. Статьи. СПб.: Лаборатория метафизических исследований философского факультета СПбГУ; Алетейя, 1999. С. 174.]
. Ну, это не совсем так. Думаю, Делёз сказал бы, что главное — и я с этим согласен — не решение старой проблемы, а скорее создание новой, и если вы не ставите новую проблему, то ваша работа ничего не стоит. Но тот факт, что какая-то проблема устарела или больше не входит в вашу проблематику, не дает повода отбрасывать прошлое.
Этот новый тип мышления, появившийся в истории науки и получивший название «науковедение» (не знаю, когда он возник — может быть, в 1970-х или 1980-х годах, — и с ним связано несколько важных имен), включал в себя два принципа. Сначала нужно было объяснить, почему то или иное открытие считается истинным, а затем — почему то, что сейчас ложно, когда-то считалось истинным. С общепринятой научной точки зрения, а также с точки зрения, например, англо-американской философии, по крайней мере некоторой ее части, прошлое попросту бесполезно. Если оно сплошь ошибочно, просто отбросьте его, начните сначала, с нуля. Противоположная точка зрения — пожалуй, она является гегельянской — заключается в том, что необходимо пройти через ошибки, чтобы добраться до истины. Допустим, у вас есть истина, которую вы открыли в науке. Ученые думают: хорошо, вот у нас биология, и я просто буду проповедовать эту истину. Я забуду о старых ошибках. Нам не нужно изучать алхимию, чтобы узнать, что такое химия. Что ж, Гегель сказал бы: так делать нельзя, поскольку к истине можно прийти только через эти ошибки. Вы должны пройти через них, выяснить, что в них не так, выявить пределы этой парадигмы, и тогда вы сможете понять, почему ее надо было сменить — перейти к новой. И сегодня мы немного в этом поупражняемся.