Страница 34 из 349
Очевидно, что книга освободила некоторых читательниц, но в то же время создала очень серьезную, болезненную проблему для других и Симона де Бовуар навлекла на себя ненависть со стороны женщин, подобную ненависти, которую некоторые питали к Сартру. Все эти идеи спровоцировали очень сильную отрицательную реакцию. Что касается Фанона, то я бы сказал, что здесь всё немного тоньше и это видно по тому, как те, кто сегодня возрождают мысль Фанона, предпочитают обходить стороной политическую составляющую его идей. Давайте вглядимся в психиатрический анализ Фанона. Оставим в стороне насилие и освобождение. Так и здесь: вычленение лишь некоторых аспектов творчества Фанона и так далее. В «Черном Орфее» Сартр, обсуждая стихи, пишет, что многие работы Фанона также обращены к чернокожим и колонизированным. Это предполагает сатирическое изображение роли колонизатора, но, по сути, Фанон делает две вещи, или, скорее, одну сложную вещь. Он применяет категории психиатрии, которые, как правило, считаются вневременными, к исторической ситуации. Вы знаете, что существует огромный справочник психологических состояний, которым пользуются психиатры, — DSM
{25}
. Этот справочник может быть пересмотрен; и порой происходят очень важные ревизии: диагноз некоторых видов психических расстройств меняется под влиянием абсолютного авторитета этой книги. Фанон пытается сказать, что некоторые из болезней, которые вы считаете психическими, являются политическими; многое из того, что он наблюдает, на деле оказывается отчуждением, которому подвергаются колонизированные. Это не болезни разума, которые лечит психиатрия. Это болезни колонизации.
И здесь Фанон пересекается с Антонио Грамши, важнейшим итальянским марксистским теоретиком. Грамши, как вы знаете, был одним из великих основателей Итальянской коммунистической партии; заключенный в тюрьму Муссолини, он ввел в «Тюремных тетрадях» понятие подчиненности (subalternity), то есть неаутентичного согласия подчиняться тем, кто над тобой господствует. Это гегелевское состояние раба, Knecht, подневольного. Оно означает мое согласие с тем, что я — недочеловек, неполноценный, годный лишь на то, чтобы служить господам, и так далее. И наиболее явно это прослеживается (а Грамши был великим теоретиком Юга Италии, что неизбежно означает Сицилию и крестьянство) в менталитете крестьян. А крестьяне не говорят; они привыкли подчиняться; исключения составляют лишь кровавые вспышки, которые время от времени происходят в истории крестьянства и по-французски называются jacquerie — когда крестьянин перестает быть подчиненным существом, восстает и устраивает резню.
Так что на самом деле Фанон осуществляет и анализ подчиненности, и политический анализ. Фанон был одной из ведущих фигур Алжирской революции. Позднее, когда освобожденный Алжир через год или два после победы революции становится исламизированным военным государством, Фанон как бы вычеркивается из этой истории. Но он сыграл ведущую роль в Алжирской революции и в ее теоретическом осмыслении. Его упор на культурную трансформацию особенно важен
[31]
[См.: Fanon F. On National Culture // F. Fanon. The Wretched of the Earth. New York: Grove Press: 2004. P. 145–170.]
. Это ставит его в один ряд с некоторыми теориями китайской культурной революции, согласно которым революция — трансформация субъективности, а не просто военная победа, и существует целый способ достижения того, что в те дни называлось «национальным освобождением», освобождением от подчиненности, обретением самостью аутентичности, коллективной аутентичности. Так что это всё еще очень напоминает сартровскую идею о том, что вы должны принять отчуждение, а не бежать от него, отрицать его или мириться с ним. Надо исходить из предположения, что вы становитесь тем, кто вы есть. Вы никогда не были вещью, но должны активно использовать это как оружие своего освобождения, подобно тому как в американской политике 1960-х «Черные пантеры» утверждали навязанное им отчуждение. Поэтому многое у Фанона выдержано в таком духе — против представлений об африканской идентичности, о культурном регрессе к старым традициям и так далее. Он умер от лейкемии совсем молодым: ему было всего тридцать шесть.
Но дальше нам нужно перейти к его представлению об искупительном насилии, которое мы рассмотрим в историческом плане, а именно в контексте этих национально-освободительных войн. Это теория, направленная против ненасилия. Ненасилие как политическая стратегия в определенных обстоятельствах является формой сопротивления. В Индии Ганди или на американском Юге ненасилие было очень мощным оружием, но алжирская ситуация ставила иные политические проблемы. Фанон почерпнул из пьесы Сезера (а, как я уже говорил, Эме Сезер постоянно присутствует в мысли Фанона) идею о том, что только в отношениях господина и раба — поскольку это своего рода гегельянство — и только в борьбе между этими двумя разумными существами достигается нечто вроде свободы, так как последняя не может быть дарована другому.
Люди снова спрашивали о сознании животных и так далее. Мне показалось интересным то, что, полагаю, обнаружили биологи: в природе симметрия всегда сигнализирует об опасности. Если разумное существо, животное, видит что-то симметричное, например глаза, хотя может и не узнать в них глаза, это означает, что оно находится в присутствии другой формы жизни. Оно находится в присутствии уязвимости. Я думаю, что гегелевский миф о господине и рабе нужно рассматривать именно в этом ключе. У вас есть два разумных существа. Они борются, причем борются за признание. Ладно, это тоже очень нагруженный и проблематичный термин, потому что признание означает признание в качестве человека, в качестве части человеческого рода. Раб становится рабом, поскольку сдается — сдается живым; его не убивают, иначе не было бы никакой борьбы между господином и рабом. Он «признает», что он раб, подчиненный, а господин тем самым добивается признания. Но, как говорит Гегель, это ироническая победа, ведь признание господина может исходить лишь от раба. Если раб не человек, то откуда у него право признавать господина? Какое удовлетворение может получить от этого господин? Раб знает, что такое человек, даже если сам он еще не может быть признан таковым.