Страница 32 из 349
. Мы видим, что здесь происходит. Мерло-Понти говорит о конструировании субъекта и объекта, об этом хиазматическом конструировании. Как только мы переходим к другим людям, мы сталкиваемся с тем, что, полагаю, называется конструктивизмом — не в старом русском смысле, а в смысле, предложенном в старой социологической книге под названием «Социальное конструирование реальности»
{20}
. Реальность — это социальная конструкция. Но для Мерло-Понти восприятие — это конструирование. Объект — это конструкция. И как только мы начинаем мыслить в терминах конструирования, всё изменяется. Работы так называемых экзистенциалистов станут тем местом, где начнут происходить эти изменения, хотя возникновение конструктивизма как философии или философской позиции обретает свою программную форму лишь в постмодернизме. Но его истоки, равно как и истоки современной политики идентичности, лежат здесь — именно это мы и стремимся выявить. Великое изречение принадлежит не Сартру, а Симоне де Бовуар: «On ne naît pas femme: on le devient» — «Женщиной не рождаются, ею становятся». Вас конструируют, и вы конструируете себя как женщину. Это изречение из самой середины книги «Второй пол» (1949)
[27]
[Бовуар С. де. Второй пол / пер. А. Сабашниковой, И. Малаховой, Е. Орловой. М.: Прогресс; СПб.: Алетейя, 1997. C. 310.]
. Из этого вырастают самые разные вещи. Вы получаете понятие свободы. У вас возникают всевозможные проблемы, связанные с тем, как мы становимся теми, кем становимся, и как мы в каком-то смысле становимся бытием-для-другого. Но как это происходит? И что это означает в индивидуальном и политическом плане? Из этого вытекают дискуссии об антисемитизме, феминизме, сексизме, чернокожих и, наконец, книга Жене о гомосексуальности, хотя Жене ставит гораздо более сложные вопросы.
А теперь я процитирую текст великого американского автора, написанный в 1903 году. Сейчас этому тексту уже более ста лет, но во времена Сартра не было и пятидесяти. Вряд ли Сартр о нем знал. Но здесь уже сформулирована сартровская идея об отношении к другому, об отчуждении другого, о моем бытии:
После египтянина и индийца, грека и римлянина, тевтонца и монгола темнокожий является своего рода седьмым сыном, который с рождения отгорожен от остального мира завесой и наделен даром ясновидения, столь необходимым ему в американском мире, который лишает его истинного самосознания и позволяет видеть себя лишь через призму иного мира. Это двойное сознание — ни с чем не сравнимое ощущение, когда вы постоянно смотрите на себя глазами других, оцениваете свою душу по меркам мира, который воспринимает вас с насмешливым презрением и жалостью. Вас неотступно преследует ощущение двойственности — американец и темнокожий, две души, два образа мысли, два непримиримых стремления, два враждующих идеала в одном темном теле, и только упорство и сила не дают ему разорваться на части
[28]
[Дюбуа У. Э. Б. Души черного народа / пер. Т. Адаменко. М.: Директ-Медиа, 2022.]
.
Это «Души черного народа» У. Э. Б. Дюбуа, один из ключевых моментов, когда возникает его понятие двойного сознания. Это не только великий текст афроамериканской традиции, но и великий текст американской и философской традиций. Дюбуа — один из крупнейших наших писателей. Он был прозаиком. Он был политиком. Он был социологом. Он был философом, учеником Уильяма Джеймса, как Гертруда Стайн и другие. Он был интернационалистом, выдающимся американским интеллектуалом и важной фигурой нашего общего наследия. Что означает двойное сознание? Оно означает, что в pour-soi я — чистое сознание. Там ничего нет, ведь оно не является чем-то, что маркирует меня как черного. Такое происходит лишь тогда, когда меня видят другие люди.
В одной из своих книг Фанон рассказывает краткую историю. Мимо него проходит белая женщина с маленьким сыном, и мальчик шепчет матери, но достаточно громко, чтобы Фанон услышал: «Мама, смотри: негр!» А потом добавляет: «Мне страшно»
[29]
[Фанон Ф. Черная кожа, белые маски / пер. Д. Тимофеева. М.: Гараж, 2022. C. 104.]
. Да, это взгляд со стороны. Это другое сознание. Поэтому я таков, но не внутри, ведь внутри я не могу быть кем-либо. Не могу быть ни евреем, ни чернокожим, ни женщиной. Я просто сознание, pour-soi. Это для других я таков. Но такая свобода не является онтической. С другой стороны, существуют условия, в которых люди оказываются или которые они выбирают, и по-своему эти истории очень интересны.
В современной политике идентичности — а она, безусловно, развивается в 1960-е годы, когда появляются различные антиколониальные движения, различные антирасистские движения, государство Израиль и так далее, — возникает ощущение, что, как говорит Сартр в предисловии к «Проклятьем заклейменным» Фанона, «не так давно Земля насчитывала два миллиарда жителей, из них пятьсот миллионов человек и полтора миллиарда туземцев». Indigènes. «Первые обладали Словом, вторые же его у них заимствовали»
[30]
[Сартр Ж.-П. Предисловие к книге Франца Фанона / пер. М. Федоровой // Мораль в политике. Хрестоматия / сост. Б. Капустин. М.: КДУ, 2003. C. 39. (Перевод изменен. — Д. Ш.)]
. И внезапно что-то меняется: субъекты, колонизированные, indigènes, объекты взгляда — называйте их как хотите — начинают говорить, причем на своем собственном языке.
Фанон был чернокожим, он родился в Вест-Индии, на Мартинике. Бовуар была женщиной. Сартр был белым и, предположительно, не должен был говорить о том, каково быть черным, женщиной, евреем, поскольку не знает этого изнутри. Безусловно, личные ситуации этих людей важны. Не надо забывать, что Сартр был невысокого роста, очень некрасив и вдобавок страдал от расходящегося косоглазия — это когда глаза смотрят в разные стороны. Позднее его здоровый глаз ослепнет, Сартр потеряет зрение, и это положит конец его писательской деятельности. Так что можно сказать: Сартр уж точно чувствовал, что на него смотрят, чувствовал, как его отчуждает взгляд других людей. И это, как ни странно, дало ему шанс понять некоторые явления, которые многие из нас необязательно и не всегда чувствуют. Есть лишь некоторые ситуации, когда мы испытываем неловкость от того, что на нас смотрят. Я должен гордиться или мне должно быть стыдно? И так далее.
Итак, существуют привилегированные ситуации для любого вида знания и любого вида мышления, и можно сказать, что таковой была ситуация Сартра и, вероятно, других. Он рассказывает свою историю в автобиографии под названием «Les Mots», которое следовало бы перевести как «Words», а не «The Words»
{21}