Страница 24 из 349
быть ими, а значит, мы ими не являемся. И отсюда роль тревоги в чистом сознании. Мы всегда ощущаем его, испытывая тревогу, потому что она говорит: «Слушай, на самом деле ты — ничто, ты лжешь себе, и вся твоя жизнь — ложь», и так далее и тому подобное. Вот почему один из ответов на эту ситуацию — а это и есть позитивный сартровский ответ — заключается в том, что я должен принять себя и свои поступки. Так я утверждаю то, что я делал в прошлом. Я утверждаю свои качества как свои — или не свои, если мне так хочется. Но как это сделать? Вот тут-то и возникает вопрос о других людях.
Так что же это за концепт на самом деле? Я сказал, что все эти концепты в действительности противопоставляются каким-то другим концептам. Концепт для-себя противостоит интроспекции, психологии, психологическому, в смысле психологического романа и так далее, любой форме овеществления; с точки зрения этики он в наиболее сжатой форме противостоит раскаянию — «как жаль, что я это сделал» — и сожалению — «как жаль, что я этого не сделал». Но, согласно сартровскому взгляду на вещи, если вы что-то сделали, значит, вы этого хотели. А может, вы к тому же хотели и раскаяния, ведь, как и комплекс неполноценности, раскаяние — онтологический режим и оно тоже может дать вам ощущение бытия. В каком-то смысле именно этому посвящена пьеса Сартра «Мухи». Если вы чего-то не сделали, значит, на самом деле в глубине души вы и не хотели этого делать, а это и есть сожаление, еще одна форма самообмана. В этом смысле мы несем ответственность за всё, что мы есть и что мы сделали, но, конечно, мы ничем таким
не являемся.
В знаменитой книге Сартра о поэте Бодлере он пишет, что, хотя считается, что Бодлер прожил скверную жизнь, что у него не было той жизни, которую он заслуживал, на самом деле у него была именно та жизнь, которую он заслуживал. У каждого человека именно та жизнь, которую он заслуживает. И в этом суть сартровского онтологического анализа. Вот почему понятие свободы очень обманчиво, поскольку кажется, будто это замечательная вещь, что мы все свободны и так далее, но это, напротив, совершенно ужасающая и кошмарная идея.
Перейдем к другим людям. Говоря о них, о для-других, pour-autrui, можно вспомнить еще одно знаменитое высказывание Сартра из финала пьесы «За закрытыми дверями». Это заключительное предложение и своего рода лейтмотив всей пьесы. Ее действие происходит в аду, который представляет собой комнату, где вы навечно заперты с парой незнакомцев и так разыгрывается диалектика инаковости. Вот эта знаменитая последняя фраза: «Ад — это другие»
[17]
[Сартр Ж.-П. За закрытыми дверями / пер. Л. Каменской // Грязными руками: пьесы. Харьков: Фолио; М.: АСТ, 1999. C. 112.]
. В каком смысле ад — это другие? Против чего направлена эта идея? Ну, во-первых, она направлена против понятия интерсубъективности. Да, конечно, есть разница между моим бытием в полном одиночестве и моим бытием в некоторой ситуации, где есть кто-то еще. Вот я разговариваю с вами: это, очевидно, и есть интерсубъективность. Но что толку от этого концепта? Как эта интерсубъективность проявляется? Сартр, похоже, говорит, что все человеческие отношения — отношения индивида с другими людьми — формы антагонизма. Что ж, это не очень приятная мысль. Почему нельзя сказать, что это формы любви? Почему нельзя построить этику и отношения с другими людьми хотя бы на основе сотрудничества или каких-то позитивных вещей? Что ж, это онтология, и нам придется как-то ее обосновать, и мы это сделаем через отчуждение. Позже мы увидим, что для кого-нибудь вроде Альтюссера отчуждение — это плохой концепт, так как этот концепт — гуманистический и у Альтюссера есть причины быть против. Но хотя Сартр и называет себя гуманистом, в этом философском смысле он также является антигуманистом. Так или иначе, это вопрос, который я не хочу сейчас поднимать.
Я хочу затронуть тему антагонизма. «Ад — это другие». Вот основа антагонизма. И это снова субъект-объектная позиция. Из прочитанного вы помните, что в глазах кроется эта странная амбивалентность, двойственность. Если мы смотрим на кого-то другого, он не может воспринимать наши глаза в качестве физического объекта. Если на нас смотрят, мы не видим взгляда. Эта идея также получит развитие у Лакана — идея о том, что есть такой объект, как взгляд: он отличается от глаз и существует сам по себе. Кое-что из этого уже есть у Сартра: либо мы смотрим на кого-то другого и являемся субъектом, который превращает другого в объект, отчуждает его, наделяет объектностью, сводит к некоему бытию — но бытие это отличается как от en-soi, так и от pour-soi, — либо другие смотрят на нас, и они являются субъектом, а мы — объектом, и другой человек, глядящий на нас, воспринимает наши глаза как объекты в мире. Как это работает? Как получается, что мы не можем быть одновременно и тем и другим? Логическая предпосылка для этого аргумента в том и заключается, что нельзя быть одновременно субъектом и объектом.
Кто-то — и я думаю, это очень умно, — нашел предложение, в котором Сартр говорит, что мы не можем воспринимать и воображать одновременно. Сартр, кстати, написал две книги о воображаемом
{17}
. Несовместимость воображения, подразумевающего отрицание, и восприятия, являющегося отрицанием, но другого типа, — очень важное наблюдение Сартра. Однако это не имеет отношения к вопросу о субъекте и объекте, которым мы сейчас занимаемся. Что это означает: если я субъект, то другой должен быть объектом? Если другой — субъект, то я — объект. Сейчас мы говорим о двойных реакциях. Как это работает? Не напоминает ли это сильных и слабых у Ницше? Когда мы перейдем к Делёзу, мы увидим, что все эти мыслители испытали неявное влияние Ницше, но Делёз переосмысляет Ницше следующим образом. Он говорит, что быть сильным — значит быть активным; быть слабым — значит быть реактивным. Так что здесь мы получаем действие и своего рода пассивность. Это не полная пассивность, но это реактивная пассивность. За мной вечно тащится нечто, на что я вынужден реагировать, в то время как ницшеанский активный человек действует из центра своей личности. Я использую здесь разные философские языки. Что ж, мы должны думать о таких вещах, чтобы во всём этом разобраться.