Страница 23 из 349
Таким образом, мы дистанцированы от нашей ситуации. Но ситуацию тоже нужно выбирать. Вспомните, скажем, войны былых времен. Генерал — например, Наполеон — выходит на местность. Враг приближается. И эта местность устроена определенным образом: холм, река и так далее. Великий полководец Наполеон оценивает ситуацию. То есть он конструирует ее в своем сознании как ситуацию; и он видит: вот место, куда я должен отступить; а вот место, где я могу устроить засаду. И другой генерал поступает так же. В этом смысле ситуация — это набор случайных сырых фактов — Сартр называет это фактичностью, — но мы всегда должны что-то с ней делать, конструировать ее определенным образом, а затем реагировать на эту конструкцию. Даже так: конструирование ситуации — то же самое, что и реагирование на нее.
Кант говорил, что гений — присутствие природы в человеческом организме. Допустим, у меня потрясающий математический дар. Откуда он взялся? Мои родители ничего не знают о математике. Но в ней есть что-то, что позволяет мне чувствовать себя в своей тарелке; я могу запоминать числа в двадцать — тридцать знаков; могу решать задачи в уме и так далее. Откуда это берется? Может, откуда-то из мозга, но это не совсем я. Это нечто такое, на что я должен реагировать и как-то выбирать.
А как насчет моей личной идентичности? В эссе о Гуссерле вроде бы говорится, что сознание — это ничто. Да, полагаю, что сознание безлично. Думаю, если вы внимательно посмотрите на себя, то увидите, что в вашем сознании нет ничего из того, что другие люди считают личностью или идентичностью. Чаще всего оно исходит от других людей, но, конечно, в каком-то более глубоком смысле — и в дальнейшем это будет важно для психоанализа — оно также конструируется вами. Первая очень маленькая и доступная книга Сартра называется «Трансценденция Эго»
{16}
. Как-то я спросил Бадью: а кто-нибудь еще читает Сартра? Он ответил: «Ну, думаю, есть одна книжка, которую еще читают, — „Трансценденция Эго“». Несложно понять почему. Вспомните, что значит трансцендентность. Суть не в том, что Эго трансцендентно в каком-то религиозном или кантовском смысле души. Нет, трансцендентность означает просто объект сознания. Так что название этой книги говорит само за себя. Там сказано: да, у нас есть идентичность, как и тело, но это объект сознания. И он сконструирован. Когда вы думаете о себе, у вас возникает ощущение некой самости. Его трудно передать. Писатели пытались это сделать. Предполагается, что у каждого она своя, но так ли это? Откуда нам знать, кроме как читая писателей, чьи попытки мы примеряем на себя?
Так или иначе, личная идентичность существует, но она конструируется как объект сознания. Это очень хорошо согласуется с лакановской идеей стадии зеркала, которую мы рассмотрим позже. Клинически доказано, что наступает момент, когда младенец, infans, неговорящий ребенок, беспомощное дитя, смотрит на себя в зеркало и видит там нечто, в каком-то смысле являющееся им самим. До этого существует лишь мешанина различных импульсов. В некоторых частях тела ощущается голод, также ощущается тепло, потому что ребенка держит нечто теплое (у Лакана это нечто станет das Ding); а еще ощущается зуд и влага. Но в зеркале всё это объединяется, внезапно приводя к возникновению самости. А вместе с ней появляется и другой. Но к этому вопросу мы вернемся, когда перейдем к Лакану.
Однако это аналогично сартровской идентичности. У нас есть идентичность, но на самом деле она — это не мы. Мы являемся этой идентичностью в модусе небытия ею. Время от времени мы можем отстраниться от этой идентичности и осудить ее; можем увидеть, что, как говорят религии, она греховна, что мы лгали себе о ней. Это то, что Сартр называет подлинной рефлексивностью. Мы чувствуем ее, когда испытываем тревогу. Это момент, когда мы видим себя, очень краткий, мимолетный, потому что наши самости — своего рода ложь. Это поддельная идентичность, которую мы придумали и о которой выносим всевозможные суждения. Мы можем ее стыдиться. А можем гордиться ею. Можем выстраивать с ней всевозможные отношения, но нам приходится как-то к ней относиться. Поэтому наши качества находятся на определенном расстоянии от нас. Это касается и нашей глубочайшей идентичности. Мы сами — чистое сознание, которое ничем не является. Вот что такое pour-soi; это чистое сознание, которому приходится быть всеми остальными вещами.
Бытие этими вещами Сартр и называет свободой. Это не самая приятная идея. Люди сравнивали экзистенциализм Сартра с янсенизмом — разновидностью французского католического пуританства или протестантизма, и это очень непростая и требовательная система. Быть свободным в цепях — не лучший способ ее описания, если только вы не хотите сказать, что всё в этом смысле — цепь. Да, мы свободны, но мы попали в эти цепи. Вот почему психология для нас бесполезна. Психология — своего рода ложь. Психологический роман. О чем сейчас думают мои герои? Всё это выдумано. Всё это спроектировано. Эти вещи дистанцированы от чистого сознания. В поздних романах Сартр пытается это отобразить, но, очевидно, сделать это очень непросто, ведь язык в такой ситуации не работает. У чистого сознания нет языка. Язык всегда будет некоей конструкцией.
Как описать это сартровское бессознательное — если можно так выразиться, — именуемое им «самообманом» (bad faith)? Так говорят и в английском: мы спорим с кем-то, а он делает это «нечестно» (arguing in «bad faith»). Не принимает правил игры, жульничает — в итоге я теряю терпение и говорю: «Ты не воспринимаешь это всерьез». Так что самообман — ложь самому себе, и, конечно, мы лжем себе во всём, что делаем. Именно в этом смысле религии говорят, что человеческая жизнь совершенно пуста и мы — ничто (как, например, в буддизме) или (как в авраамических религиях) что мы грешны, порочны, обладаем падшим сознанием и так далее. Всё это — приближения на разных языках к той первичной интуиции, согласно которой мы всегда дистанцированы, мы никогда не можем
быть
теми, кто мы есть, ведь нам приходится
пытаться