Страница 25 из 349
Вы видели, что Сартр определяет взгляд как то, что крадет мое бытие, или то, благодаря чему я превращаю другого человека в объект. Стало быть, это борьба за позиции — субъекта или объекта. В другой главе, одной из самых ярких во всей работе, Сартр рассматривает семь различных версий того, что он называет фундаментальными отношениями с другими людьми. Это всё еще двойные отношения. Семь структурных типов субъектно-объектных отношений, на которые мы можем перевести взгляд. Помните, что взгляд онтичен, но онтологически он означает отчуждение. Это вид бытия, с которым я ничего не могу поделать. То, что думает обо мне другой человек, мне недоступно. Перед этим я беспомощен. Он может думать всё что угодно, а я, возможно, никогда об этом не узнаю. Я могу попытаться тем или иным способом отыграть его мнение обо мне. Я испытываю две реакции, утверждает Сартр, — стыд и гордость, и обе они совершенно незначительны и бесполезны. На меня смотрят. Мне либо стыдно, либо я вновь подтверждаю свою гордость, но ни то ни другое не позволяет мне восстановить это отчужденное бытие. Я реагирую на это как на ситуацию, с которой я ничего не могу поделать, но я всё же могу
попытаться
что-то сделать, и эти отношения — способы, которыми я пытаюсь соотнести себя с другим.
Думаю, что идеи о других людях — самые оригинальные у Сартра. У Хайдеггера очень идеологизированное, консервативное понимание других людей, того, что он называет Mitsein
{18}
, и оно соседствует с презрением, которое консерваторы испытывали к массам, к толпе в 1920-е годы. Это не артикулированное отношение. Предшественником всего этого является Гегель с его великим моментом борьбы между господином и рабом. Мы еще к нему вернемся, но, возможно, не в этой части курса и не в течение этих недель. Взгляд — сартровская версия борьбы господина и раба. Когда я смотрю на другого, я — господин, а другой — раб, или, если угодно, серв. И наоборот, поскольку такое отношение обратимо. Мы вернемся к этому в связи с Фаноном, поскольку это одно из понятий, разработанных в фаноновском (и сартровском) антиколониализме.
Что это за семь различных видов отношения к другим людям?
[18]
[Сартр Ж.-П. Бытие и ничто. Часть 3. Глава III. Разделы 1 и 2. О Mitsein см. заключительный раздел этой главы.]
Любовь, язык, мазохизм. Это отношения, в которых я являюсь объектом для субъекта, другого. Затем происходит поворот, и возникает странное отношение: безразличие. Потом идут позиции, в которых я — субъект, а другой человек — объект, это — желание (имеется в виду сексуальное желание; Сартр — один из немногих философов, по крайней мере того времени, кто теоретически осмысляет сексуальность), ненависть и садизм. Какой-то жалкий список отношений, да? Но это онтологические отношения. И ни одно из них не работает. То есть ни одно из них не в состоянии решить проблему моего отчуждения другим. Но это способы, которыми я пытаюсь это сделать.
Теперь о любви — это очень забавно, есть скандально известное высказывание Лакана: сексуальных отношений не существует (очень странное замечание, но мы вернемся к нему позже); по Сартру, мы говорим о взаимной любви, когда два человека действительно любят друг друга, но для Сартра это неверное название, потому что для него любовь — это желание быть любимым. А если оба человека в отношениях хотят быть любимыми, не возникает ли здесь своеобразная онтологическая проблема? Каждый хочет от другого чего-то иного. Дело не в том, что я люблю другого, а другой любит меня. Это означает оправдание существования, ведь каждый знает, что во всей литературе о любви, у Пруста, Вагнера и так далее, любовь — это шанс на оправдание моего существования. С любовью всё остальное общество, все остальные проблемы других людей исчезают, потому что влюбленные остаются одни в мире. Они находятся в своем особом мире, где никто больше не имеет значения. Конечно, если к ним врывается третий, то, возможно, с этой любовью что-то происходит. Но проблема в том, что в онтологическом плане каждый из них хочет от другого чего-то иного. Сартр не утверждает, что с онтической точки зрения любви не существует. Она, очевидно, существует. Он говорит, что любовь несостоятельна с онтологической точки зрения, ведь сказать, что я хочу, чтобы другой любил меня, означает, что я хочу быть оправданным в своем бытии. Я хочу обрести причину существования. А любовь другого ко мне означает, что я спасен. Я спасен в том смысле, что у меня есть причина существовать. И для другого дело обстоит точно так же, с той лишь разницей, что другой хочет такого же спасения от меня, и эти онтологические влечения несовместимы, как параллельные прямые, не пересекающиеся друг с другом в бесконечном пространстве. Они направлены на разное. Так что сартровский анализ любви очень интересен.
А как насчет языка? Язык, говорит Сартр, — это попытка очаровать другого. Здесь, как мне кажется, можно вспомнить о красноречии. А также о политике. О поэзии. Язык — это моя попытка превратить себя в объект, очаровывающий других. Если обычно говорят, что с помощью языка мы пытаемся что-то сделать с другим — убедить его, поспорить с ним и так далее, то Сартр переворачивает эту логику. Нет, через язык я вроде бы воздействую на другого, но на самом деле я говорю, чтобы сделать себя объектом для него.
Вспомним о великих ораторах. Например, о Гитлере — говорят, он очаровывал массы. Очень странно: такая большая страна очарована человеком даже не слишком привлекательным физически. Говорят, дело в его взгляде. На больших собраниях взгляд Гитлера был устремлен на всех и каждого, будто он их в каком-то смысле спасает; казалось, он оправдывает существование каждого из них. Но подлинным даром Гитлера было красноречие. Совершенно случайно он открыл в себе прекрасного оратора, способного завораживать толпы людей своей риторикой. А это значит, что он становится объектом для других. Они очарованы его бытием. Он — объект; он — это его язык, изобретаемое им красноречие. В этом отношении язык — очень забавная штука. У Сартра есть более сложные идеи о языке, но эта очень интересна. Во всяком случае, речь, красноречие, язык — это также модус моего бытия с людьми, модус превращения себя в объект для людей, и это, если хотите, может привести нас к более глубоким размышлениям о самом языке.