Страница 179 из 349
Еще одна важная тема — бинарные оппозиции. Хороши они? Или плохи? Как долго их стоит придерживаться? Когда они становятся дуализмами? Когда идеологизируются? Нужно ли начинать с них и переходить к чему-то еще? А как насчет двойных записей? Существует ли бессознательное? Есть ли бессознательные смыслы? Если у вас есть поверхность текста, то что происходит под ней, за ней? В рамках этого курса я недостаточно настаивал на важности критики репрезентации. А сейчас уже слишком поздно, но репрезентация — ментальный или концептуальный образ некоей реальности, которая, следовательно, находится вне этого образа, — была одной из тем, которые мы здесь обсуждали, и я бы сказал, что одной из связанных с ней контртем (но сегодня, как мы увидим, она заявила о себе гораздо громче) является идея имманентности. Что противоположно двухчленной системе? Что противоположно двойной записи? Отсутствие бинарной оппозиции. Когда всё располагается на так называемом плане имманенции. Всё имманентно. Нет никакого бессознательного. Никаких скрытых смыслов, которые нужно раскрыть. Нет диагноза, который надо поставить. Всё на поверхности. В каком-то смысле это старая греза — греза об имманентности в философии. Но, по крайней мере формально, это тематика оппозиций и их использования. Возникает ли одно из двух? Возникают ли два из одного? Всё это включено в тематику бинарных оппозиций.
Тогда, конечно, с исторической точки зрения встает вопрос о разрывах и разломах. Думаю, вся проблематика нового выходит из понятия разрыва с привычным и прошлым. В достаточной ли степени всё это теоретически осмыслено? Люди и в самом деле просят больше исторической теории, лежащей в основе интеллектуальной истории, которой мы занимаемся. Но это тоже часть так называемой классовой борьбы в теории, то есть движущие мотивы всех этих теорий — диагностировать, выслеживать, выявлять области, которые, как предполагается, являются не совсем «ошибками», но чем-то подобным. Вот почему столь полезно понятие идеологии.
Сегодня наблюдается возвращение идеализма. Это одна из тех вещей, которые можно сказать о последствиях рассмотренного нами периода. Раньше я думал, что последним идеалистом был Бергсон и что никто больше не будет называть себя идеалистом, и вот, внезапно, мы имеем возрождение Бергсона, а Бадью заявляет о себе как о платонике и говорит, что верит в идею. Конечно, в его случае речь идет о математической идее. Другие люди очень заинтересованы в идеализмах. Так что те виды философии, что интересовались субъективностью, были aufgehoben, преобразованы, подняты и превращены в новый способ осмысления идеализма — возможно, не старый, религиозный, духовный, но и не психологический, а некий новый, третий способ понимания концепта, и, так или иначе, это ощущение, что мы имеем дело с философией концепта, что мы смотрим не на субъект или объект, а на концепт, похоже, снова пробивает себе дорогу.
А теперь давайте рассмотрим кое-что из более нового. Как я уже говорил, период, который труднее всего охарактеризовать, — это настоящее, и одна из причин, почему сделать это может быть непросто, заключается в том, что самая темная часть истории — ближайшее прошлое. Понять последние десять лет гораздо сложнее, чем любой другой исторический период. По крайней мере, за остальное можно побороться. Вы знаете, что происходило. Но вы не только не знаете всего, что происходило в последнее десятилетие, — сама форма, которую принимают эти события, выступая прелюдией к настоящему, не поддается осмыслению, пока у вас нет настоящего, и вы никогда не знаете, каково ваше настоящее. Ваш анализ настоящего всегда пристрастен. Вы вечно проталкиваете определенное представление о настоящем, продвигая свою идею — оптимистическую или пессимистическую — о том, куда оно должно идти и каким должно быть будущее, даже в ситуации, которая, думаю, является нашей и в которой у нас нет представления о будущем.
Сначала следует упомянуть несколько более ранних имен, до которых мы так и не добрались. Мне постоянно приходится упоминать Батая и Бланшо. Правильно ли я поступил, исключив их? Бланшо писал в этот период, так что, наверное, нам следовало обратить на него внимание. Интерес к Батаю, однако, определенно возродился. Можно ли говорить о переосмыслении старых работ, которое позволило бы рассматривать их как современные? Готовы ли вы сказать, что Малер был композитором 1970–1980-х? А что Батай был теоретиком 1960–1970-х? Это и правда важные вопросы. Работы этих людей требуют переосмысления, и их нельзя просто отбросить, но, пожалуй, нам достаточно и того, что мы сделали без них. И всё же несколько более ранних имен я должен упомянуть (хоть у нас и нет на них времени), поскольку они были причастны к этим вещам.
Жорж Кангилем был философом наук о жизни, особенно биологии, и философом нормы, понятия важного как в рамках философии жизни, так и за ее пределами; наверное, его можно назвать родоначальником витализма. Он был учителем Фуко и сыграл важную роль в его творчестве.
Жильбер Симондон. Симондон был исследователем весьма узкого профиля. Он изучал машинерию и объекты. В то время это мало кого интересовало. Но, безусловно, сегодня наблюдается масштабное возрождение интереса к Симондону. Ничего конкретного я не порекомендую. Но это одно из имен, которые будут всплывать в современной теории, так как после Лакана, после теории кино, после Альтюссера, после Лиотара, после желающих машин люди точно заинтересуются аппаратами. Так что это имя вам следует знать.