Страница 180 из 349
Другое имя, которое вы должны знать, — Башляр. Тем из вас, кто был немного смелее в изучении текстов, известно, что в «Бытии и ничто» Сартр использует башляровский анализ материальных стихий при разработке своего экзистенциального психоанализа. Башляр написал книги «Психоанализ огня», «Вода и грезы», «Земля и грезы воли» и другие. Обращаясь к литературе, он пытался исследовать, как эти стихии обретают выражение — как в языческой философии или даже в досократической, доязыческой философии, когда различные стихии обладали значением, передавали определенный смысл. И это — одна из основ сартровского экзистенциального психоанализа: человеческий выбор определяет конкретное чувственное влечение к различным видам материи и разным видам ощущений. Так что Башляр предложил целый анализ ощущений, анализ чувственного, к которому, на мой взгляд, люди проявляют не так много интереса, за исключением, пожалуй, некоторых литературных исследований. Но вначале Башляр был историком науки. Идея Альтюссера об эпистемологическом разрыве восходит к Башляру, который утверждал, что именно такой момент имеет место между парадигмами, когда вы переходите от одного типа мышления к другому на основе определенных проблем, и, как мне кажется, его концепция наук по-прежнему очень интересна.
И, наконец, в высшей степени философ настоящего, но для нас также и в высшей степени философ прошлого — Бадью, который на самом деле резюмирует всех этих теоретиков. Он начинает как сартрианец. Какое-то время следует за Альтюссером. Становится приверженцем лаканианства. Один из его великих интеллектуальных героев — Малларме. Бадью написал несколько огромных философских томов — «Бытие и событие», — которые имеют под собой единую онтологическую основу. Думаю, мы не будем в них углубляться; скажу лишь, что Бадью — один из тех, для кого математика и матема очень важны в качестве альтернативы дискурсивной мысли, языковому мышлению. Поэтому его книги усеяны всевозможными уравнениями, с которыми (если вы не математик, а даже если и математик) у вас могут возникнуть проблемы. Не знаю. Они очень раздражают. Его идея заключается в том, что онтология связана не с бытием, а с пустотой. Бытие — это пустота. Бытие — это число. Таким образом, число становится своего рода другой территорией для мысли. Бадью обращается к теории множеств, постъевклидовым геометриям и математике, и как раз в этом смысле он платоник, поскольку считает, что всё это в каком-то смысле пребывает вне времени. Но у него есть и политическая мотивация — маоизм. И сегодня в той или иной форме он хранит верность тому, что называет «Событием». Предполагается, что это революционное событие. И оно — в прошлом. Он занимался самыми разными видами политики, пытался основать новые группы или партии. Но, так или иначе, он по-прежнему верит в некое политическое событие. Действительно ли он верит в грядущую революцию — не столь очевидно, но экзистенциальная истина предполагает некое отношение к Событию. И я думаю, что самой интересной частью его философии является идея о четырех «истинностных процедурах», как он их называет, имея в виду четыре разновидности экзистенциального отношения к истине. Я бы счел это наиболее доступной частью его философии. Эти истинностные процедуры таковы: наука (верность математике), искусство (а он еще и поэт, драматург, романист), политика (верность Событию) и, наконец, любовь как экзистенциальный опыт. Итак, вот четыре области так называемых истинностных процедур. Для него это практики. Он пытается вырваться из систематичности своей чрезвычайно сложной философии при помощи того, что по сути является модусами практики. Бадью — весьма примечательная политическая фигура. Я слышал, как он анализировал политические ситуации, и его комментарии и правда были очень дельными. Из всех, кого мы рассматривали, Сартр, Лиотар и Бадью наиболее талантливы в плане политического анализа ситуации. Что касается прочих, то, когда они обращаются к политике, не стоит ожидать от них конкретного анализа политической ситуации. Но эти писатели одарены проницательностью, а Франция, конечно, и сама является своего рода политическим экспериментом, в котором всевозможные вещи (антиколониализм, расизм, иммиграция) собраны вместе как в лаборатории, где их можно препарировать.
Итак, вот люди, которых стоило упомянуть. Одна из новых тем — виртуальность. Считается, что она восходит к Делёзу. На мой взгляд, Делёз обращается к ней только позднее. Что такое виртуальность? Это возможность, но без будущего. Возможность, существующая в настоящем. Так что если рассматривать Делёза как философа, который пытается достичь имманентности — чтобы никакое фрейдистское бессознательное не скрывалось под поверхностью, — то можно увидеть, как виртуальность сыграет свою роль в насыщении настоящего возможностями. Не следует говорить, что виртуальное — то, что еще не появилось. Мне кажется, именно так Делёз относится к виртуальности. Не уверен, что кто-то еще следует за ним в том, что касается темы виртуальности, но она, безусловно, отражает идею имманентности, к которой сегодня стремятся эти люди.
Во Франции всё еще играет заметную роль сильная политика 1960-х и 1970-х годов, о чем свидетельствует Невидимый комитет. Это группа с юга Франции, которая, как считается, совершила несколько атак. В частности, они атаковали железнодорожную систему. Они написали несколько анархистских памфлетов. И они очень толковые. Они анализируют ситуацию и говорят: «Жизнь, здоровье, любовь уязвимы, почему бы труду не быть таковым?»
[148]
[Невидимый комитет. Грядущее восстание / пер. А. Оклиной. М.: Ультракультура 2.0, 2011.]
Так давайте откажемся от труда. У Невидимого комитета есть что-то вроде коммуны
[149]
[О значимости Парижской коммуны см.: Ross K. Communal Luxury: The Political Imaginary of the Paris Commune. London: Verso, 2015.]
. Во всяком случае, это уже не маоистские элементы — идти на завод и пытаться стать таким же рабочим, как и все остальные, — но они, безусловно, являются одним из французских форпостов живого ультралевого политического импульса. Есть также история ультраправых импульсов, но сегодня нам необязательно ее обсуждать. Во Франции возникло первое в Европе ультраправое антииммиграционное движение. Не скажу, что это было первое фашистское движение, потому что есть страны, где такие вещи возникли довольно рано и где фашизм всё еще существует, но это французское движение было одним из первых узнаваемых возрождений настоящей правой партии.