Страница 178 из 349
И, наконец, я полагаю, что деконструкция восходит к Ницше и смерти Бога в том смысле, что она должна исходить из некоего «божественного» термина. Для Деррида это может быть «центр» или идея логоцентризма. Для других людей это может быть что-то еще. Возможно, это будет тотальность. Но все они стремятся к поиску скрытого «божественного» термина, превращающего вещи в идеализмы, которые необходимо разоблачить, даже если невозможно уничтожить. Ницше говорил, что, пока в языке, в предложениях сохраняется первое лицо единственного числа, Бог всё еще существует в той или иной форме: «я», персональная идентичность, феноменология или философия субъекта. Тогда главной целью стало как-то избавиться от феноменологии, выяснить, что не так с феноменологией, что не так с центрированным субъектом, что не так с гуманизмом. И в каком-то смысле (я говорил об этом немного) это еще и попытка покончить с философией как таковой, поскольку философия в своей технической форме является систематической или, по крайней мере, стремится к системе, организованной вокруг этих терминов. Она организована вокруг абсолюта. Что делать, если никаких абсолютов нет? Бадью, который всё еще хочет быть философом и считает себя автором великих философских произведений, назовет это антифилософией. В этом смысле кто-нибудь вроде Лакана — антифилософ. Я не уверен, что это хорошее решение. Обычно это называлось «теорией», и теория была своего рода идеологически мотивированным поиском этих элементов в тексте, который пытался избавиться от собственного центра. Теория никогда не должна была превращаться в систему; она должна была неким образом разрушать системы и существовать в качестве этакого локального предприятия, так чтобы это локальное существование в итоге не систематизировалось. А сделать это очень трудно, потому что есть такая вещь, как реификация. Один из способов предложил Деррида, философ écriture, письма, различия, хотя он, разумеется, вечно менял названия своих объектов, придумывая для них всё новые неологизмы. Так что существует постоянная опасность сползания обратно в философию.
Следует сказать несколько слов об этой опасности. Как насчет марксизма? Как насчет психоанализа? В каком-то смысле ни фрейдизм, ни марксизм — это не философии; они представляют собой единство теории и практики. Каждый из них в идеале предполагает практику, и поэтому в качестве системы мышления он не завершен. Доказательство простое — возьмем марксизм: можно найти неопределенно много различных философий марксизма. Есть христианские философии марксизма, гуманистические философии марксизма, материалистические философии марксизма. Думаю, больше всего меня восхищает философия Лукача, но Лукач философизировал марксизм, по крайней мере в «Истории и классовом сознании», а не в более поздних работах, которые, конечно, тоже можно атаковать. Энгельс философизировал марксизм. Ленин, очевидно, создал философию, которую мы называем марксизмом-ленинизмом. Но это — философии. Диалектический материализм — это философия; ее разработал Сталин. Исторический материализм, с другой стороны, это своего рода предварительная теория, о которой мы говорим. Трудно обойти это, но тем не менее я думаю, что это так, и я думаю, что это верно и в отношении различных фрейдизмов, поскольку все они должны вернуться и посмотреть на оригинал, на священные тексты, чтобы сделать из них какую-то новую философскую систему или, если они исходят от теоретиков, построить новую теорию, которая будет неизбежно превращаться в философию.
Что же делать с этой проблемой? На мой взгляд, ничего с ней не поделаешь — остается лишь не забывать о ней. И сегодня я хочу выявить регресс по всем фронтам. Думаю, постмодерн в этой области, даже во Франции, был регрессом к различным вещам, и прежде всего к старым академическим дисциплинам. Теория должна была разрушить дисциплины — не только философию, но и эстетику как дисциплину, историю как дисциплину, этику, конечно, и даже политологию как дисциплину. А теперь всё это так или иначе вернулось — в виде возрождения этической философии, эстетической философии, теории кино, нарратологии; все эти вещи знаменуют институционализацию того, что раньше было теорией, и тем самым возвращение к своего рода истеблишменту, который, разумеется, позволяет производить всевозможный богатый материал, но чего он сделать не может, так это призвать к чему-то действительно новому. А все люди, которых мы читали, в некоем модернистском порыве искали новое. У Делёза, у Лиотара, у всех остальных речь идет о новизне.
Сначала я хотел бы просто резюмировать кое-какие вещи, которые мы здесь узнали, не углубляясь в них, поскольку мы продвинулись настолько далеко, насколько могли. Мы наткнулись на вопрос о визуальности — примате визуальности. Вопрос очень интересный, и я думаю, что он проходит через весь курс. Я не знаю, как к этому вопросу подступиться. Думаю, последнее слово еще не сказано. Если это часть надстройки, интеллектуальной практики, то мы знаем, что существует инфраструктурная реальность, которой она соответствует: реклама, общество образов. Кто-то подсчитал, сколько изображений мы получаем за день. Старые общества — те, что были до Второй мировой войны (не будем заходить дальше), — по сути были бедны образами, и там люди подвергались воздействию ограниченного количества образов в течение дня. Новаторство Дебора заключалось в том, что он ухватился за понятие образа и заявил о незаметно возникающей культуре образов, которую назвал спектаклем. Сейчас мы настолько глубоко погружены в спектакль, что бессмысленно даже говорить об этом. В этом смысле Бодрийяр следует за Дебором, потому что культура симуляции — это культура обобщенного образа, и больше ничего существенного о ней не скажешь, хотя мы всё еще можем пытаться ее анализировать.