Страница 177 из 349
Envoi: теория после демарксификации
(Латур, Мейясу, Стиглер, Ларюэль)
Я очень ценю ваши комментарии. Я бы сказал, что кое-что почерпнул из них, но использовать это уже поздновато. Во всяком случае, я понял, что мне следовало сделать.
«Почему Франция?» — спрашивают люди. На то есть ряд причин. Я бы сказал, что, прежде всего, в условиях сокращения экономики появляются интеллектуалы, которым не хватает рабочих мест; их энергия устремляется в другие сферы — иногда в теоретическое производство, а иногда в политику. Кроме того, во Франции необходимо выделить роль Парижа — уникального города. И в каком-то смысле единственного города во Франции. Возьмем другие движения, с которых мы начали. Афины в Древней Греции. В Германии времен философов-идеалистов никакого центра не было, но можно сказать, что стремление к объединению Германии заполнило ту провинциализированную пустоту, которую ощущали мыслители в начале XIX века. Берлин никогда такой столицей не был. Мюнхен был культурной столицей в ХХ веке до войны. В Англии такого центра нет. Оксфорд и Кембридж сильно отличаются от Лондона, который не является столицей гуманитарной учености того же рода. В Соединенных Штатах особый пример — это Нью-Йорк. Но Париж уникален. Там все погружены в одну среду. Полемика не просто возможна — она неизбежна. Думаю, сейчас это в прошлом, хотя Париж остается (не только для французов, но и для иностранцев) пространством, в котором могут происходить самые разные вещи.
Это был курс истории, что, как уже упоминалось, ставит вопрос о периодизации. Может, нам следует больше размышлять о том, что такое литературная или интеллектуальная история, но я думаю, что у нас нет достаточного количества свидетельств, чтобы предаваться подобным размышлениям. Однако мы, по крайней мере, видим, что эти движения, эти моменты — будь то в философской истории или в истории культуры — недолговечны. Этот момент можно связать с весьма конкретной датой: 1943 годом — публикацией «Бытия и ничто». И когда этот момент заканчивается? Если он завершается со смертью некоторых из упомянутых теоретиков в 1980-е или 1990-е годы, то речь идет о пятидесятилетнем периоде. И это действительно исключительный случай. Дело не только в том, что были совершены великие открытия, но и в том, что в итоге изменилось само пространство. Интеллектуальные пространства, пространства для инноваций оказались заполненными. Интеллектуалы заняты поиском новых пространств, а не их изобретением. И на примере Делёза можно увидеть, что это энциклопедическое начинание поглощает всё, а потом места больше не остается. Существуют ли делёзианцы? Казалось бы, да — все говорят о Делёзе, — но на самом деле я так не думаю, поскольку единого учения не существует. Были и дерридианцы. Они еще остались? Может, сейчас во Франции они и есть, но не в те времена.
Также для этого движения характерна его интернационализация. Когда, по-вашему, началась глобализация? Я бы сказал, примерно с 1980-х годов. А это означает, что внезапно усиливается интернационализация такого рода мышления. Соответственно, французская теория может вдохновлять интеллектуалов других стран, но тем самым она перестает быть собственно французской. Теория вдруг оказывается повсюду, и это кладет конец определенному виду гегемонии. Американский интерес к этим людям, безусловно, неотделим от страсти 1960-х годов к новому мышлению, связанному с политикой не меньше, чем с другими вещами. Например, дерридианское движение в Соединенных Штатах ассоциировали с «новой критикой», сосредоточившей наше внимание на небольших текстах. Но я не уверен, что это справедливо.
Мне кажется, Деррида создал место для особого рода идеологического анализа, в котором люди увидели свою миссию. В собственных текстах Деррида неустанно выслеживает полноту, настоящее, презентизм, всевозможные нормы, и это метод, в который встроена и его цель. Я считаю этот аспект очень важным: вы не просто учите какому-то методу чтения; вы продолжаете вести (и я бы сказал, что это одна из вещей, продемонстрированных этим курсом) то, что Альтюссер, говоря о своем особом способе анализа, называл классовой борьбой в теории. В его случае это борьба материализма против идеализма. В случае Деррида — борьба различия против всех его врагов: тождества, тотализации и в некотором смысле — идеализма. Итак, всё это враги, следы которых можно отыскать в тексте (и вскоре мы перейдем к современной мысли и увидим последнее воплощение такого мышления). Но несложно заметить, что именно это даст групповой импульс и повод с кем-то еще разделить такого рода приверженность квазиполитической цели, а именно обнаружения и уничтожения метафизики, например (как я бы сказал, возвращаясь к Хайдеггеру, который всегда может послужить примером чего-либо). Вряд ли Деррида считает, что от этих вещей можно избавиться. Его последователи выполняли такого рода миссию — «искали-и-уничтожали», читая тексты и опираясь на представление об идеологических тенденциях, — и каждый из них говорит об этом по-своему.