Страница 176 из 349
Нечто подобное происходит и с товаром. Товар производится, но потом он превращается в свой собственный образ, и люди потребляют образ, а не саму вещь, как мы знаем из рекламы. Стоит только включить телевизор, и вы увидите, что автомобиль больше не имеет ничего общего с механикой: автомобиль означает скорость, счастливую семью, экзотический пейзаж, чудесный отпуск в неотчужденном месте. Вот что такое автомобиль. Вот что вы покупаете. Многое из этого происходит из идеи Торстейна Веблена о демонстративном потреблении. В американской социологии Веблен всегда считался чудаком, но этот тип мышления идет от него, и Бодрийяр бы с ним согласился. Здесь также чувствуется влияние Маклюэна.
Но главное для Бодрийяра — le code, двойная спираль. Двойная спираль производит вещь. Да, она кодируется в процессе, но сама по себе не существует. Есть только копии. Никакого оригинала нет. Теоретически осмыслять это может быть непросто, но весело, потому что всякое теоретическое осмысление будет не только парадоксальным, но и провокационным. Бодрийяр — одновременно поэт и провокатор. Это видно и по его статье «Войны в заливе не было». Знаменитая пьеса Жана Жироду, написанная во Франции перед Второй мировой войной, называется «Троянской войны не будет». Послы троянцев и греков решают заключить мир, но копье, брошенное одним из самых безумных троянцев, убивает грека, и Троянская война наконец начинается. У Бодрийяра, однако, война не начинается; он провокационно заявляет, что войны в Персидском заливе на самом деле нет, потому что всё происходит только по телевизору. На это вполне естественно сразу ответить, что погибли люди; это реальность. Первая война — война Джорджа Г. У. Буша, которая началась после того, как Саддам вторгся в Кувейт, — длилась недолго. Саддам быстро отступил. А вот последующая война, с которой так плохо справилось американское правительство, — это уже совсем другая история. Во Франции произошла большая перепалка по поводу этой статьи, поскольку все эти французские интеллектуалы одобряли войну в Персидском заливе. Почему? Думаю, из-за антиисламизма. У Франции всегда был свой маленький кусочек Ближнего Востока. Французский ориентализм восходит по меньшей мере к Наполеону. Об этом можно почитать у Эдварда Саида. Но интеллектуалы считали, что лучше подавлять радикальный ислам в любой его форме, чем следовать левым идеалам антиимпериализма, и это стало еще одной разделительной линией в демарксификации Франции и дерадикализации интеллектуалов. Но это уже другой вопрос.
Таким образом, код означает, что мы теряем реальность, но исходно никакой базовой реальности и не было. Язык копии запятнан этим понятием оригинала, поэтому Бодрийяр говорит о симуляции. Симуляция — это, например, первый полет на Луну. Как и в случае с войной в Персидском заливе, съемки высадки на Луну никогда не было; съемка велась в студии и транслировалась по телевидению. Все думали, что американцы высадились на Луну. Ничего подобного. Не было никакой высадки. Это и есть архетип симуляции. Вы представляете всё так, будто это произошло.
Очень забавно, что мы начали этот курс с онтологии, с вопроса о бытии и ничто, о ничто сознания, об отсутствии бытия в сердце Dasein, человеческой реальности, а теперь мы снова возвращаемся к отсутствию бытия. Но это отсутствие бытия уже не в нас, потому что, в некотором смысле, нет никаких
нас
— есть лишь множество потребителей, причем серийных потребителей, серийных в сартровском смысле. Отсутствие бытия вторглось в мир вещей. Мне всегда казалось парадоксальным, что нигилизм возникает не тогда, когда вы сталкиваетесь с природой, а когда вы сталкиваетесь с рукотворными вещами. В XIX веке человеческая деятельность, человеческий праксис, всё активнее создает мир. Мир вокруг нас всё больше и больше становится продуктом человеческого труда в весьма очевидном смысле. Города и дороги не росли как в природе, а с новыми кибернетическими механизмами — и подавно. Много лет назад в Ла-Холье строили новый кампус. Рабочие навалили кучу грязи, воткнули в нее мертвый кусок дерева, а затем покрыли возвышение какой-то веревочной филигранью цвета смолы и посыпали чем-то белым. И через пару недель всё это превратилось в траву и дерево. Если вы думаете, что природа естественна, то достаточно увидеть нечто подобное, чтобы понять: в природе ничего естественного нет, по крайней мере в сегодняшней природе. Так почему же, когда люди всё создали, жизнь вдруг теряет смысл? Разве жизнь не должна быть гораздо более осмысленной, если мы сами всё сделали? Разве не должно быть наоборот? Откуда берется нигилизм? Почему люди, находящиеся в гораздо более ограниченных экологических ситуациях, нигилистами не являются? Может, они слишком много работают, чтобы выжить? Может, когда вы достаточно разбогатеете и вам не придется очень много работать для выживания, заняться больше будет нечем и жизнь утратит смысл. Но мне кажется, существует связь между конструированием человеческого общества и этим внезапным ощущением, что всё бессмысленно.
Так что научно-фантастический взгляд кого-нибудь вроде Бодрийяра — последний цветок этого нигилизма, по крайней мере в тот период; думаю, позже он приобретет иные формы. Внезапно вещи становятся бессмысленными в том плане, что смысл естественен, а естественное перестало существовать. Но главный вопрос вот в чем: может ли у вас быть идея бессмысленности в отсутствие идеи смысла? Может ли она существовать сама по себе или должна быть отрицанием чего-то, ею предполагаемого? Если нет идеи смысла, то неудивительно, что вещи бессмысленны, ведь никому и в голову не приходило, что они имеют какой-то смысл в принципе. Если бы не существовало понятия производства, то идея о том, что вещи — всего лишь образы, тоже была бы бессмысленной. Эти виды нигилизма, если вам угодно так их называть, предполагают вещи, ими отменяемые, — неким диалектическим способом, который еще предстоит рассмотреть.