Страница 175 из 349
. Рабочий отделен от своих орудий труда. Они ему не принадлежат. Он отделен от объекта, который производит. Теперь он тоже ему не принадлежит. Он отделен от своего труда, поскольку продал свое рабочее время за зарплату. И, наконец, он отделен — от чего? — от своей родовой сущности, от человеческой природы. Вот где понятие гуманизма и человеческой природы очевиднее всего заявляет о себе как часть этой теории. Проще было бы сказать, что рабочий отделен от своего товарища по работе, ведь в основе системы наемного труда лежит конкуренция за рабочие места и заработную плату. Таким образом, мы видим, что одной из основных форм товара является сама рабочая сила. Капитализм, по сути, есть коммодификация труда. Говоря о мировом рынке, мы имеем в виду мир, где все старые формы труда постепенно превращаются в товар, а когда этот процесс завершается — когда, к примеру, крестьянский труд становится оплачиваемым и поглощается агробизнесом, — капитализм становится абсолютным. Это одна из базовых форм завершения капитализма и тотальной коммодификации мира.
Интеллектуальным инструментом, с помощью которого Маркс определяет это уникальное отчуждение, свойственное наемному труду и определяющее уникальность капитализма как такового, является понятие Tre
Здесь можно найти всех классиков марксизма, но не только их. Дебор очень много читал; я уверен, что он был знаком с Хайдеггером. В то время Хайдеггер был в центре внимания, но прежде всего Хайдеггер первых страниц «Sein und Zeit», так называемый прагматический Хайдеггер, который говорит, что есть два вида отношений к объектам. Первый — Zuhandenheit
{141}
: когда объект доступен в качестве инструмента, с которым можно работать. Другой — Vorhandenheit
{142}
: когда от объекта отстраняются, начиная его познавать. Это — разрыв с философией или эпистемологией XIX века и поворот к прагматизму и другим видам философии. На свой лад Дебор резюмирует всё это, говоря, что визуальность становится доминирующей именно тогда, когда мы отстраняемся от вещей, когда мы больше не работаем с ними, а лишь смотрим на них. Разумеется, именно так буржуа относится к объектам. Буржуа не производит вещи, он их только потребляет или получает от них прибыль. Хайдеггер говорит, что есть разные способы коснуться абсолюта, но наука в их число не входит. Таким образом, это антинаучная философия, и одна из вещей, в которых обвиняли западный марксизм (к Альтюссеру это не относится), — критика науки. Альтюссер, конечно, попытается восстановить центральное значение науки, но его попытка, очевидно, приведет к ряду других проблем. Так или иначе, можно увидеть, как визуальность включается в теории работы, труда и разделения.
Как только объект отделяется от нас, чем он становится? Здесь мы подходим к другой идее, к слову, которое всегда вызывает проблемы. Получится ли их когда-нибудь решить? Не знаю. Сомневаюсь, что вы сможете предложить ясное и верное решение. Речь идет о слове «образ». Когда вы отстраняетесь от вещей, то всё, что у вас остается, — это их образ. Спектакль — характеристика общества, в котором у нас больше нет вещей, у нас есть их образы. Потребление становится потреблением образа, каковым оно было для основателей рекламы, одним из которых, кстати, был племянник Фрейда, Эдвард Бернейс, приехавший в Соединенные Штаты. Если я не ошибаюсь, некоторые люди исследовали его связь с Латинской Америкой, с United Fruit
{143}
и бананами. Бернейс — изобретатель современной рекламы — создал для американской публики бананы как идею и тем самым подчинил всю Центральную Америку американскому господству. Итак, здесь соотносится очень много важных концептов, а образ становится способом их соотнесения.
Возможно, я резюмировал идеи Дебора недостаточно строго, но, как мне кажется, он говорит о том, что конечной формой товарного фетишизма является образ, а значит, общество спектакля — общество образов. Так что всё это можно связать и с проблемами, поставленными в теориях фотографии, — проблемами следа, которые мы обсуждали несколько недель назад. Что это за странная вещь — фотография? То, что на ней изображено, уже произошло. То есть его не существует. Это фотография небытия. Однако это несуществующее неким образом существует, потому что у меня есть клочок бумаги, на котором оно изображено. Где же след? Каково его бытие? В некотором роде попытка теоретически осмыслить фотографию, вновь исчезающая с появлением фильма — фильм преодолеет эту проблему, — включает в себя теоретическое противоречие, которое мы не можем разрешить, но именно оно лежит в основе образа. Я бы даже сказал, что именно фотография порождает проблему образа, как если бы до нее у нас не было образов, а в каком-то смысле так и есть. Короче говоря, фотографический образ изменяет, усиливает или интенсифицирует основополагающую проблематику репрезентации.
В этом заключается основное отличие Дебора от Бодрийяра. Дебор отталкивается от товара и его
производства.
Бодрийяр — от вопроса о
воспроизводстве.
Бодрийяр будет говорить о коде — о том, что производит реальность как симулякр, или копию без оригинала. Все предыдущие теории репрезентации утверждали наличие некоего оригинала, как и все предыдущие теории искусства, включая и теорию самого Дебора. Образ есть образ
чего-то
, так? Когда-то это «что-то» было реальным — и, думаю, оба они не могут от этого отделаться: когда-то реальность была, а теперь ее нет. Что случилось с реальностью? Ну, кто-то ее сфотографировал, и с тех пор она нам больше не нужна.