Страница 174 из 349
В работах Бодрийяра представлено огромное разнообразие позиций, чего не скажешь о Деборе, ведь у него не так много работ; «Общество спектакля» — работа, в которую Дебор вложил все силы, хотя он был еще и кинорежиссером. «Общество спектакля» — книга, организованная вокруг образа. В некоторых фильмах Дебора нет изображений — лишь пустой экран с закадровым голосом. Я не могу авторитетно говорить о них, поскольку у меня никогда не хватало терпения досмотреть хоть один из них до конца, но они есть в свободном доступе. Так что он был еще и художником своего рода. Но, по сути, ключевая роль образа у него отмечена этой кинематографической практикой: кино — центральное место, где одержимость образом воплощается в жизнь при капитализме.
Бодрийяр, с другой стороны, дает нам критику знака. Мы немного затронули эту тему, когда рассматривали Бодрийяра с точки зрения символического обмена, который был его утопическим моментом — его верой в то, что до системы обмена, теоретической формы эквивалентности, было возможно нечто иное. Эквивалентность означает одинаковое. Речь идет о том, чтобы найти способ, с помощью которого всё можно сделать одинаковым. Поэтому культура товара — это культура абсолютной тождественности. Всё оценивается с точки зрения одинакового, механизмом которого являются деньги. Очевидно, здесь должен быть какой-то подвох, потому что, если просто обменивать одно и то же туда и обратно, никто ничего не заработает. Стало быть, в теорию нужно добавить что-то еще. Деррида тоже пришел к этой проблеме в своей критике Мосса и Малиновского, изложенной в книге «Давать время», где он рассматривает отдаривание, как его понимает Мосс. В завершение
кулы
, после того как ваш дар прошел через все острова архипелага, кто-то наконец возвращает его вам. В каком-то смысле вы не можете оставить дарение незавершенным. Деррида говорит, что, как только дар возвращается, он уже не может быть даром. Таким образом, дар существует лишь в краткий момент невзаимности. У Бодрийяра этот момент становится идиллическим, ведь здесь больше нет господства меновой стоимости, а значит, у нас появляется утопия.
Всё это подразумевает критику семиотической дроби. Знак — это означающее поверх означаемого. Лакан обращается к означающему: означаемого не существует, или, точнее, означаемое — отношение означающих между собой. Существует множество версий культуры означающего. У Делёза дела обстоят так же. Означающее — абсолют, и поэтому оно плохое. Их критика сводится к тому, что означающее подобно фаллосу, это один из тех абсолютов, от которых надо избавиться. Но у Деррида всё немного прямолинейнее и очевиднее. Он говорит, что в этой дроби означаемое является трансцендентальным. Существует трансцендентальное означаемое. Смыслом является означаемое, а не означающее. Стараясь отвязать означающее, вы пытаетесь сбежать от смысла. Смысл — основа обмена знаками. Поэтому вы должны что-то и как-то делать с этим смыслом.
Я думаю, что логика многих из этих позиций, включая позицию Бодрийяра, состоит в том, чтобы взять эту семиотическую дробь и перевернуть ее, сказав, что именно означающее производит означаемое. Смысл производится знаком смысла. По Бодрийяру, это будет справедливо и в отношении стоимости. Деньги — это не знак стоимости; стоимость — производство самих денег. В слегка затянутой и не слишком удобочитаемой книге великого социолога Георга Зиммеля «Философия денег» (вам всем стоит прочесть его знаменитое эссе «Большие города и духовная жизнь», важнейший текст, важный для Беньямина, да и для всех на самом деле) есть замечательный момент, когда он обсуждает проституцию. По его словам, проституция постыдна не потому, что святыня, человеческое тело, оскверняется деньгами. Совсем наоборот. Именно деньги — та святыня, что оскверняется человеческим телом. Вот почему проституция постыдна.
Здесь означающее производит само себя. Бодрийяр конкретизирует всё это при помощи притчи Борхеса о карте, которая совпадает с репрезентируемой ей территорией. Император просит сделать карту его земель, но она никак не получается достаточно подробной, поскольку всё время оказывается слишком маленькой. Поэтому карта растет, пока, наконец, ее размеры не достигают точного соответствия размерам самой территории. В этой истории, если хотите, обыгрывается распад означаемого. Где реальность? Что реально — территория или карта? Бодрийяр использовал этот пример несколько раз, пока он ему не наскучил, но позиция, которую этот пример иллюстрировал, заключается в том, что Бодрийяр называет «прецессией». Это означает, что более поздняя вещь порождает более раннюю. Так что фактически карта предшествует территории. Означающее предшествует означаемому. В этих аргументах производится смелое переворачивание базиса и надстройки. Надстройка порождает базис. Культура порождает наши представления о труде и стоимости. Так Бодрийяр приходит к трансформации понятия культуры или надстройки, и эта трансформация ложится в основу критики культуры.
Так в чем же разница между Дебором и Бодрийяром? Думаю, можно ответить на этот вопрос, рассмотрев истоки их критических позиций. Дебор начинает со слова «разделение», «Tre
[147]
[Маркс К. Экономическо-философские рукописи 1844 года // К. Маркс, Ф. Энгельс. Из ранних произведений. М.: Государственное издательство политической литературы, 1956.]