Страница 173 из 349
Итак, оба они начинают с марксизма. Дебор остается марксистом, хотя и антисоветским. Однако я не вижу в этом ничего по-настоящему еретического. В «Обществе спектакля», безусловно, есть новые идеи
[146]
[Дебор Г. Общество спектакля / пер. С. Офертаса, М. Якубович, ред. Б. Скуратова. М.: Логос, 2000.]
. Я думаю, Дебор придерживается линии Лукача («История и классовое сознание» Лукача цитируется на первой странице
{138}
), и, прочитав разделы по истории, вы увидите, что это очень хорошее введение в марксизм, если нам нужно выискивать его в этой работе, — но я не думаю, что она когда-либо рассматривалась в таком ключе, хотя, возможно, это следовало бы сделать. Надо сказать, в политическом плане Дебор придерживается доктрины, известной как «конвергенция». Согласно этой доктрине, советское общество больше не является революционным; маоисты назовут его «ревизионистским». Это бюрократическое общество. Оно отошло от истинных традиций революции. И, по сути, две мировые державы, ведущие так называемую холодную войну, в конечном счете друг от друга не отличаются. Они могут выглядеть сколь угодно по-разному, но всё это — империалистические и бюрократические общества.
И куда отсюда уйти? Если вы левый, можно уйти в троцкизм. Дебор, однако, считает, что это просто еще больший сталинизм, чем сам сталинизм. Можно уйти в анархизм — Дебор критикует и его. Он считает, что первородным грехом стало подавление Лениным Кронштадтского восстания и конец советов (soviets) и коммунизма рабочих советов (council communism). Но я не уверен, что его можно отнести к какой-либо из этих групп, и он никогда не был членом какой-либо партии, кроме своей собственной. Дебор покончил с собой в 1994 году.
Его главная работа — «Общество спектакля» — датируется 1967 годом, после чего Дебор распустил так называемый Ситуационистский интернационал. Итак, у нас есть результаты исследований Лефевра и повод для описания повседневности. Доктрина повседневности будет играть формальную роль, побуждая вас как теоретика к разработке теории того, что происходит в повседневной жизни. У нас есть теория инфраструктуры. Мы знаем, как функционирует капитализм: товары, прибавочная стоимость, империализм, бла-бла-бла. Все эти вещи являются само собой разумеющимися, каковыми они, конечно же, и остаются. Но, по Дебору, как и по Бодрийяру, в некотором смысле они должны быть преодолены новыми способами. Считается, что Дебор предлагает нам метод подрывной деятельности или протеста, причем метод интернациональный. В свое время в Сан-Франциско существовал американский ситуационизм. И у него действительно была своя политика.
Важнейшими терминами для ситуационистов были «détournement»
{139}
и «dérive»
{140}
. Détournement означает изъятие вещей из привычного контекста и использование в других целях — нечто вроде брехтовского очуждения. Вы захватываете вещи и внезапно их преобразуете, придавая им новое назначение. Dérive означает отклонение от курса. Во время dérive вы прокладываете новые пути через город. У ситуационистов существовала практика под названием «психогеография», которая представляла собой способ восприятия города, отличный от стандартного, запрограммированного властями и повседневной жизнью. Конечно, у сюрреалистов имелась своя версия этой практики. Promenade surréaliste — сюрреалистская balade. У них были всевозможные способы изменения города. Я всегда думаю, что проблематика города в некотором роде пересекается с проблематикой экономики. Так или иначе, теоретическое осмысление капиталистического производства — фабрик, распределения, рынков — отличается от теоретического осмысления города, несмотря на то что в каком-то смысле капитализм зарождается именно в городах. Думаю, здесь есть несколько линий, но гениальность ситуационистов заключалась в том, что они учли все эти линии, а их политика будет политикой détournement, попыткой трансформировать ви́дение и опыт людей.
Итак, мы вернулись к эстетике. Политика — это эстетика: заставить людей видеть иначе, изменить их долю чувственного, как сказал бы Рансьер. Думаю, Дебор также понимает (он недвусмысленно говорит об этом в своей книге), что фундаментальные формы политики — как раз те, что описаны Рансьером, то есть моменты, когда системе предъявляются действительно невозможные требования. У американских «новых левых» была такая теория. Не знаю, можно ли приписать ее Маркузе или нет. Они говорили, что одна из целей капитализма — заставить людей покупать вещи. То есть современный капитализм требует стимуляции желания. По самой своей структуре он предполагает фундаментальное усиление желания каждого. И противоречие возникает именно там, где экономическая система не может удовлетворить это желание, хотя бы потому, что по мере того, как производство и автоматизация становятся всё более и более изощренными, растет безработица, так что у людей, которых стимулируют желать большего, при этом не будет средств для реализации этого желания. На мой взгляд, это оригинальный и очень интересный анализ. Порт-Гуронская декларация 1960-х была одним из великих манифестов американских левых. Проблема в том, что, будучи революционной теорией — теорией противоречий, она не произвела революцию. Что-то произошло, но произошло из-за Вьетнама, а не из-за предреволюционной ситуации.
Бодрийяру тоже есть что сказать обо всём этом. Принадлежа той же традиции, он опирается на работы Лефевра. Повседневная жизнь вернется с удвоенной силой в его понятии симуляции, но он отталкивается от лефевровского марксизма — той его части, где речь идет о товарах и коммодификации. В своих ранних работах Бодрийяр увидел, что структурализм и теория означающего должны быть объединены с теорией товара. Так система вещей подтолкнула его в совершенно новом направлении — к знакам и их критике. В конечном счете это привело к бодрийяровским теориям симуляции.