Страница 169 из 349
, и в ней он находит протоинтеллектуала, который отказывается от своих позиций и вынашивает странную идею о том, что люди могут учить себя сами. Учить людей — значит относиться к ним снисходительно. Так что, вместо этого, вы неким образом участвуете в их самовоспроизводстве. Это напоминает мне о Толстом. Кажется, я не упоминал о периоде в жизни Толстого — который, конечно, был крупным помещиком, — когда он открывает у себя в имении школу для крестьянских детей и начинает учить их грамоте. Сам Толстой пишет замечательное эссе под названием «Кому у кого учиться писать, крестьянским ребятам у нас или нам у крестьянских ребят?». Потом ему приходится закрыть эту школу, ведь другим помещикам всё это, конечно, не нравится. Как известно, американских рабов не учили читать и писать. На самом деле учить рабов читать и писать было преступлением. Да и в России учить крестьянских детей письму, не говоря уже о чтении, было очень опасно. Как бы то ни было, в своей книге Рансьер пытается решить неразрешимую задачу. Как народ может стать собственной интеллигенцией?
Затем, в 1995 году, он пишет «Несогласие» — свою главную политическую работу
{133}
. С тех пор он обратился к эстетике, и, полагаю, вы узнаете о нем благодаря этим бесчисленным эссе — боже мой! — на любую тему, от живописи и кино до всевозможной литературы и общей эстетической теории, где прослеживается определенная связь с его политикой. Впрочем, до всего этого мы не доберемся, поскольку нам необходимо знать, как эта теория политического будет сдвигаться в сторону эстетизма. Я думаю, что в период после теории, к которому мы постепенно приближаемся, наблюдается движение к тому, что Беньямин назвал бы «эстетизацией», а не просто возрождением эстетики как философской дисциплины. Похоже, популярность Рансьера в нашей стране отчасти объясняется тем, что (как сказал мне однажды один студент) он позволяет снова говорить о произведениях искусства. Что ж, хорошо. Иногда ему это удается, а иногда нет, но он пытается сделать это частью своего популизма, используя особый термин. Слово «часть» (part) очень значимо для его работы. Возьмем эстетическую формулу. Эта формула — le partage du sensible. Что означает слово «partage»? Подобно фрейдовской «первобытной орде», оно означает две отдельные и противоположные вещи. «Partage» может означать «делить», а может означать «делиться». Partager. Вы можете разделить трапезу, но вам придется как-то разделить пирог. Так вот, в «partage du sensible» под «sensible» понимается чувственное, чувственный мир. Это и становится эстетикой Рансьера, но в каком-то смысле это и политика, которой посвящена его книга.
Я могу сказать об этом лишь несколько слов. Снова наши старые хайдеггерианские друзья: онтическое и онтологическое. Все говорят, что в мире слишком много неравенства, что нужно сделать людей равными. Так? Это наша актуальная политическая проблема, прежде всего в Соединенных Штатах. А Рансьер говорит: нет. Нет, все и так равны. Само неравенство может возникнуть только на основе всеобщего равенства. В этом и проявляется его популизм: все уже равны. Думаю, это восходит к сартровской идее сознания. Если сознание — ничто, то все должны быть равны в своей ничтожности. Никто не является ничем, тогда как в нормальном социальном мышлении одни люди умнее других, у кого-то больше денег, а у кого-то — таланта, поэтому надо устроить мир так, чтобы смягчить это общее неравенство. Но что насчет онтического и онтологического? Позвольте мне привести другую оппозицию, отличную от la politique и le politique: политика versus полиция. Первоначальное значение слова «полиция» восходит к ренессансному слову, означающему «правительство». Охрана порядка означает управление, а не просто парней в форме с электрошокерами, применяющих насилие. Это не совсем то, что Фуко подразумевает под «правительностью». Речь идет о социальном порядке. И в этот момент вы видите, как много вещей, которые считаются политическими, сводятся к вопросам обеспечения порядка во всех смыслах, содержащихся в этой фразе: полицейская деятельность, упорядочивание, управление. Здесь мы возвращаемся к Лиотару: вопрос политики, стало быть, означает внесение фундаментального беспорядка в это полицейское упорядочивание. Он затрагивает нечто куда более фундаментальное, способное нарушить всякий порядок. Опять же, политика — явление крайне редкое. Если хотите, можно рассмотреть это с марксистской точки зрения, где единственными реальными историческими событиями являются революции. Добавьте сюда все неудавшиеся революции — и Рансьер говорит примерно то же самое. Политика возникает лишь тогда, когда дело доходит до настоящего кризиса.
Когда такое случается? Теперь мы получаем вторую версию формулы, связанной со словом «partage». La part, часть, доля: «причастность несопричастных», «доля обездоленных [la part des sans-part]»
[141]
[Rancière J. Dissensus: On Politics and Aesthetics / trans. S. Corcoran. New York: Continuum, 2010.]
. Это безумная формула, которая снова и снова повторяется в политике Рансьера. Вы знаете, кто такие обездоленные: угнетенные, пролетариат, любая группа, исключенная из этого сообщества. Рансьер часто отсылает к Платону и Афинам, что неплохо работает, ведь предполагается, что для Запада это было великим открытием демократии, но, разумеется, единственными людьми, имевшими право голоса, были мужчины-аристократы. Рабочие того времени, женщины, рабы — все они права голоса не имели. Это несопричастные. Но они причастны, ведь на уровне полиции, в обществе им отведена определенная участь. Им отведена участь, но эта участь заключается в их несопричастности, потому что они не принимают никакого участия в жизни общества, хотя по определению являются частью коллектива, в который входят все и в котором все равны. Именно на основе равенства они отбираются как несопричастные. Для них не существует partage.
А затем мы получаем пару новых вещей: свободу и равенство, — хотя я полагаю, что Рансьер отличал бы свободу от равенства. Свобода обретается на уровне борьбы за свою причастность, а равенство и так уже есть. Так как же быть с гражданством, которое якобы включает в себя все эти вещи? Гражданство — константа современной французской политической мысли. Кто является гражданином? Кто получает право быть гражданином? Что означает это право? И коль скоро это всё еще французская теория, тут в дело вступает язык, потому что несопричастные лишены голоса. Некогда Сартр уже сказал, что в мире пятьсот миллионов людей и полтора миллиарда indigènes
{134}
. «Первые обладали Словом, вторые же его у них заимствовали»
[142]