Страница 170 из 349
24. Симулируя конец истории
(Дебор, Бодрийяр)
Как я и предупреждал, некоторые вопросы останутся за кадром. Я не упомянул интересную идею Жан-Люка Нанси о литературном коммунизме
{135}
. Не буду углубляться в эту тему, но мне кажется, что он приветствует возвращение наших старых друзей — письма и чтения. Чтение — своего рода коммунизм в том смысле, что, читая, вы погружаетесь в состояние, которое Сартр, пожалуй, назвал бы серийным. Читают и другие; ваше чтение не единственное, не центральное и не исчерпывающее, а значит, в нем есть разрыв, пробел, нехватка, как и в чтении всех остальных людей, и всё же вы образуете с ними некую группу. Это согласуется с идеей Нанси о том, что мы пребываем в поисках несостоявшейся группы. Успешная группа или сообщество могут быть только фашистскими. Мы не достигаем успеха в том смысле, что, коль скоро мы — расколотые субъекты, коллективность тоже будет расколотой и несостоявшейся в онтологическом плане, а это и есть подлинный тип группы, к которой мы все тщетно стремимся присоединиться. В этом, на мой взгляд, заключается идея Нанси. Не знаю, насколько серьезно он к этой идее относится, но парень он очень серьезный, и я предполагаю, что это он и имел в виду, или, по крайней мере, такова моя интерпретация.
Что касается Рансьера, то я хотел бы ненадолго вернуться к нему, чтобы сказать о ключевой связи, устанавливаемой им при помощи игры словами «part» и «partage» — где «partage» означает «выделение частей» и «деление на части», а «part» — «причастность несопричастных». Становясь кем-то вроде литературного критика, Рансьер, похоже, переносит всё это на искусство во имя другого своего лозунга — «partage du sensible», разделения этого чувственного мира, распределения чувственного. Как я уже упомянул, «partage» означает и «делить», и «делиться». Всё дело в том, что это возвращает нас к центральной двусмысленности греческого aesthesis’а, то есть восприятия. Полагаю, эстетика (когда это слово было изобретено в XVIII веке Александром Баумгартеном) изучала восприятие, а искусство тогда считалось его основной формой. Искусство формирует наши чувства в самом что ни на есть материальном смысле — не думаю, что мы воспринимали бы мир так же, не будь у нас модернизма. Производимые сегодня товары — мебель, одежда — зависят от модернистской революции в области форм, которая в то время вызывала возмущение, но теперь лежит в основе товарного производства. Вряд ли Рансьер посмотрел бы на модернизм с такого ракурса. Он, напротив, сказал бы: нет, модернизм сделал возможным целый ряд демократических способов восприятия, включая массовое производство — массовое производство мира, в котором теперь может жить куда больше людей, чем в XIX веке. Связано ли это с распределением чувств? Вот что меня занимает. Мы с вами очень заинтересовались визуальностью — в силу того, что спотыкаемся о нее на каждом занятии. И сегодня мы к ней снова обратимся. Но чтобы заявила о себе визуальность, другие чувства должны отступить. В этом есть своя структура. Неслучайно Нанси считает, что делает нечто весьма революционное, выводя на первый план чувство осязания, а не зрения. Подразумевает ли Рансьер нечто подобное? Никаких подтверждений тому я не вижу.
Как бы то ни было, я рекомендую книгу Рансьера «Политика литературы», где есть несколько очень важных эссе и общих положений, в том числе и об участии в борьбе за основы модернизма, который в данном случае представлен Флобером. Творчество Флобера — либо начало религии искусства, либо некий слом старой системы иерархических ценностей и расширение содержания искусства в демократическом ключе, — такова, конечно, позиция Рансьера. Но он знает, что при этом в политике Флобер был элитистом. Так что Рансьеру есть с чем полемизировать.
Впрочем, на мой взгляд, в этом нет необходимости. Никто из этих людей — будь то Рансьер или Нанси — не принимает во внимание массовую культуру. Рансьер в какой-то степени ее учитывает; он говорит, что она — царство того, что Адорно называл китчем. Она смешивает искусство с повседневностью. Его пример — опять же «Мадам Бовари» Флобера. Эмма не была интеллектуалкой, но обо всём думала в эстетических терминах. По Рансьеру, эстетизация жизни — перенос художественного восприятия на всю повседневность. И он это осуждает; искусство в каком-то смысле должно быть отделено от жизни. С другой стороны, мне кажется, здесь прослеживается тенденция, характерная для всех этих мыслителей: двигаться к некоей форме эстетизации, даже когда вы ее критикуете. Что такое «общество спектакля» (как его понимает Дебор), если не обвинение общества в том, что оно становится более эстетическим — воспринимает вещи как зрелища? Я бы сказал, что в ситуации, когда политика блокируется — а у всех этих людей она блокируется, — весьма уместно и верно говорить, что политика появляется вместе с борьбой. Да, разумеется. Думаю, Дебор тоже так сказал бы: настоящая политика существует только там, где на кону стоят базовые противоречия. Но если у вас больше нет идеи социального преобразования, тогда я действительно не понимаю, о чем мы говорим. Даже Бадью, который считается самым политически ортодоксальным из всех этих людей, хранит верность Событию: Событие означает революцию, но она — в прошлом. А Бадью, как мне кажется, больше не верит в революцию — по крайней мере, не сейчас, не здесь. По определению, ее нет в настоящем. Бадью пытается примириться с идеей об отсутствии полноты настоящего, о том, что События нет в настоящем, которое было бы субстанциальным и сущностным, а значит, любая революция, которая могла бы происходить где-то прямо сейчас, принадлежит прошлому, поскольку она объективирована.