Страница 168 из 349
Ага! А теперь у нас есть понятие сообщества, которое не является существующим, которое в некотором смысле никогда не может быть. Думаю, вам следует понять, что сообщество всегда формируется из людей, разделяющих свое небытие, и то, чего они жаждут в форме сообщества, есть общее небытие. Это очень странно, ведь мы часто думаем о коммунитарном этосе, представляя, что если не сейчас, то когда-нибудь в будущем мы преодолеем свою конечность. Будем спасены, выйдем за пределы своей индивидуальности. В этих терминах такое представление и называется фашизмом. Фашизм обещает восполнить нашу неполноту неким будущим состоянием (state) — не в политическом смысле, а в смысле некоего положения — и обещает, что полноценное сообщество возможно для людей, которые сами не являются полноценными сущностями. Думаю, Нанси говорит, что начинать нужно с желания сообщества — которое причастно к нашей неполноте, — но это должно быть желание сообщества, которое само по себе неполно. Если вы захотите это осмыслить, то, скорее всего, придете к какому-то понятию религии. Сообщество верующих — за исключением самых ужасных случаев фанатизма — должно думать о себе как о кучке смертных. Церковь их не объединяет. Церковь — просто место, где их конечные жизни неким образом собираются вместе, но сама она не является трансцендентным сообществом.
Очевидно, что Нанси — человек левых взглядов, но мне кажется, что эта работа — антилевая. Я думаю, что левые вообразили, будто существует нечто вроде утопического состояния — состояния, которое отличается от того, в каком мы живем сегодня, и которое обладает некоей полнотой. Но кризис такого воображения в этот период знаменует собой момент, когда левые практически исчезают. И это будет политический вопрос — по крайней мере, один из них. В работе Нанси мы даже не подходим к вопросу о том, как сообщества могут быть связаны с обществами. Само сообщество в каком-то смысле невозможно, и мне кажется, что его работа — драматизация этой апории. Иначе говоря: как представить сообщество
существующим
, если оно основано на
небытии
?
Я хочу перейти к Рансьеру, потому что считаю его работу замечательной, очень сложной, но весьма характерной для этого периода. Она появилась спустя десять лет после книги Нанси, вслед за бесповоротным концом Коммунистической партии, через который он прошел. Рансьер — еще один ученик Альтюссера и участник коллективного семинара под названием «Читать „Капитал“». Затем он порывает с Альтюссером и идет своим путем. Я думаю, что в работе Рансьера всё еще имплицитно присутствует некий марксизм, но здесь мнения могут разделиться. После разрыва с Альтюссером он пишет против него книгу, в которой обвиняет его — точно так же, как Альтюссер обвинял себя — в теоретизме. Он занимает классическую антиинтеллектуальную позицию, определяя Альтюссера как элитиста и утверждая, что марксизм сам по себе есть элитизм, поскольку любое понятие науки естественным образом подразумевает, что несколько человек знают, что такое истина, и затем распространяют ее среди других людей. Я бы сказал, что Рансьер — хотя сейчас слово, которое я употреблю, понимается иначе — радикальный популист, в том же смысле, в каком может возникнуть термин «рабочизм», когда кто-то верит, что лишь рабочие знают, что такое реальность, а интеллектуал всегда будет от этой реальности отчужден. Возможно, вы в курсе, что во Франции в 1968 году некоторые из наиболее радикальных маоистов отказались от своих профессий и работали на заводах, что принесло им немало вреда, порой и физического
[140]
[См. автобиографический рассказ об этом процессе: Linhart R. L’Établi. Paris: Éditions de Minuit, 1978; англ. пер: The Assembly Line / trans. M. Crosland. Amherst, MA: University of Massachusetts Press, 1981.]
. Рансьеру импонирует более общий популизм, включающий в себя «народ», простых людей, всех. Он осуждает интеллектуалов, ведь они по определению считают, что неким образом возвышаются над народом. Поэтому Альтюссер — элитист. Сама теория элитарна. И тем не менее Рансьер будет продолжать ею заниматься.
Он вспоминает знаменитое замечание Ленина о том, что революционная партия формируется рабочими и интеллигентами, не принадлежащими к рабочему классу, как и он сам. Это объединение рабочих и интеллигентов. Наша страна, как я уже много раз говорил, — страна антиинтеллектуальная. Звучит это и в самом деле очень плохо. Я бы хотел, чтобы у нас было более позитивное представление об интеллектуалах, чтобы мы знали, почему важны активные интеллектуалы, и гордились тем, что мы интеллектуалы. С другой стороны, все понимают, что интеллектуалы — и Сартр это часто драматизирует — предатели, классовые предатели. Интеллектуал пребывает в разладе со своим социальным классом. Если он решает идентифицировать себя с ним, то может стать не более чем представителем власти. Если же он отделяется от него и пытается присоединиться к другому классу — как это произошло в XVIII веке во время Великой революции, — то всегда остается под подозрением, ведь он никогда не сможет по-настоящему стать частью этого класса. Так было в рабочих движениях с самого начала — вечная подозрительность по отношению к интеллектуалу, который на самом деле не один из вас. Так что в этом смысле Рансьер — классический антиинтеллектуал, но в стране, где относятся к интеллектуалам совсем не так, как у нас. Не знаю, называл ли его кто-нибудь антиинтеллектуалом, потому что во Франции это не имело бы большого смысла, но его популизм очень странный.
В любом случае после атаки на Альтюссера и разрыва с ним Рансьер становится своего рода историком. Он пишет о нескольких интересных фигурах. Самая известная книга называется «Невежественный учитель»
{132}