Страница 165 из 349
Распря — неразрешимый спор. Лиотар хочет использовать этот концепт для аргументации против консенсуса. Всё это направлено против Хабермаса; в англо- американском контексте место Хабермаса мог бы занять Ролз. Но давайте посмотрим, что Лиотару не нравится в Хабермасе, а именно в его теории коммуникативного праксиса. В этом отношении «Теория коммуникативной деятельности» — главная работа Хабермаса, и там он пытается понять, как демократическая система позволяет урегулировать социальные разногласия, а следовательно, является системой эффективной. Хабермас начинал как последователь Франкфуртской школы. Был научным ассистентом Адорно. Впоследствии он интерпретировал своих учителей так, будто Франкфуртская школа в корне ошибалась и к ней нужно относиться с недоверием. Сомневаюсь, что Адорно или Хоркхаймер одобрили бы то направление, в котором он развивал их проект. С академической точки зрения я бы сказал, что его работа полностью соответствовала духу Bundesrepublik и оттеснила в сторону те исследовательские проблемы, которыми занимались Адорно и Хоркхаймер. Марксисты были вытеснены — подчас в буквальном смысле — после «Немецкой осени», террористических актов на Западе, и после Wende
{125}
Восток был колонизирован теми, кого можно назвать «политиканами» (carpetbaggers), налетевшими с Запада: они реорганизовали университеты и избавились от марксистов. Так ортодоксия в Германии стала хабермасианской. Внутри Германии, надо сказать, Хабермас был очень хорош в политическом плане. То есть он выступал против Социал-демократической партии, когда та взяла курс на демарксификацию и начала продаваться свободному предпринимательству. Я видел его дебаты со Шрёдером на выборах, и он был очень силен. Так что во многих отношениях Хабермас достоин восхищения, но, с другой стороны, коммуникативная теория позволяет поверить в то, что коммуникация может быть успешной, что она работает. По Хабермасу, деньги — это шум, в том смысле, который приписывается этому термину в теории информации. Деньги — как помехи в радиоэфире. Так что можно было бы немного очистить его — ввести правила, при которых демократическая система не подвергалась бы угрозе со стороны денег. Мне кажется, это неадекватный способ решения проблем коммодификации.
Как бы то ни было, каждый из этих французских теоретиков критикует именно философскую защиту формы представительной демократии (хотим ли мы и дальше называть ее либерализмом?). Это в меньшей мере относится к Нанси — мы еще к нему вернемся, — но, безусловно, касается Рансьера и Балибара. Для Лиотара, как мне кажется, это также вопрос критики консенсуса и представления о том, что консенсус возможен. Лиотар подает это на более низком уровне, не в перспективе политики в целом, а просто в терминах споров о вещах, в отношении которых вы хотите достичь консенсуса; так что «Распря» будет написана в категориях логики и речевых актов. В этом смысле она очень отличается от «Либидинальной экономики» — книги бредовой и, по-моему, не то чтобы читабельной. Центральная мысль «Распри» заключается попросту в том, что большинство существенных проблем, относительно которых вы хотите достичь консенсуса, сопряжены — воспользуемся этим словом — с несоизмеримостью, поскольку у каждой стороны свое понятие о предпосылках речевого акта. Стало быть, нельзя так просто решить, сколько денег фирма будет платить своим рабочим, ведь у рабочих свое представление о зарплате, не имеющее ничего общего с представлением начальства, и на основе этих разных представлений прийти к согласию невозможно. А значит, попытки на уровне аргументации разрешить это разногласие ни к чему не ведут.
Это первая попытка показать, что в политике существуют фундаментальные несоизмеримости — и в данном случае этот термин нравится мне больше, чем «противоречия». Да, можно сказать, что это базовое противоречие в рамках так называемых демократий или представительных систем. В них есть и другие виды противоречий, такие как противоречие между руссоистской демократией лицом-к-лицу, где присутствует народ, и представительством индивидов, но в данном случае речь идет о невозможности примирить эти два набора терминов. Две рамки, в которых необходимо обсуждать подобное различие, не совпадают друг с другом и никогда не смогут совпасть. Но спор не об этом. Забегая вперед, скажу — и здесь, конечно, не обошлось без критики, — что, по мысли Рансьера, политика возникает именно тогда, когда есть несогласие; не тогда, когда два требования располагаются на одном уровне, как в случае, когда профсоюз договаривается с работодателем, но, скорее, когда эти более фундаментальные, более глубокие рамки, в которых каждый видит общий объект, несовместимы. Это и есть момент политики, и поэтому, согласно Рансьеру, такое случается довольно редко.
В этот период во Франции стало очень модно говорить о различии между «la politique» и «le politique». La politique — это существительное «политика». Le politique — прилагательное «политический». Политика — это официальные рамки, как, например, в политическом разделе газеты или в новостях, в книге о политике или политической теории, а также в контексте политических фигур. Однако политическое, le politique, гораздо более общее понятие. Политика институциональна, тогда как политическое заявляет о себе лишь время от времени. Например, если обратиться к нашим предыдущим занятиям, то я говорил, что сартровская политика была по своей сути антиимпериалистической и что эту позицию будут разделять Делёз и Фуко. Что касается Франции, то я бы сказал, что начиная с Революции все великие писатели французской традиции антибуржуазны. Вы возразите: «Ну, это не может быть правдой. А как же писатели правого толка? Как насчет католиков?» Если говорить о безумных правых антисемитах вроде Селина, то да, он тоже антибуржуазен, и фашизм в некоторых своих формах антибуржуазен. Если же говорить о католиках — боже мой, вам стоит почитать некоторых великих католических писателей XIX века, таких как Леон Блуа! Они яростно выступают против буржуазии. Флобер, безусловно, был антибуржуазным, но при этом считал Коммуну отвратительной. То, что он писал о Коммуне и о том, что надо делать с рабочими, — яростные разглагольствования сродни словам Мартина Лютера о крестьянах, которых следует убивать, волочить и четвертовать. Но Флобер в этом смысле вполне респектабельный антибуржуа, хотя вы можете сказать, что он и сам был буржуа. Да, если хотите, но формы ненависти к себе не влияют на антибуржуазную традицию. Если взять XX век, то, например, Брессон экранизировал Жоржа Бернаноса — вы могли видеть эти фильмы
{126}