Страница 163 из 349
23. Возвращение le Politique
(Рансьер, Балибар, Нанси)
Сегодня мы поговорим о политике. Вы, конечно, можете сказать, что мы всегда о ней говорили. Но есть несколько вещей, которые я хотел бы отметить в связи с Делёзом и которые являются политическими в более прямом смысле. Прежде всего, использование его терминологии для понимания Маркса. Решающий момент в любой марксистской истории способов производства — это переход к капитализму или возникновение капитализма. Делёзовская терминология позволяет говорить, что коды связывают «энергии» (и это новый термин, который мы, кажется, обошли вниманием, обсуждая Делёза). Когда коды развязываются и заменяются аксиоматикой капитализма, высвобождаются определенные энергии. Конечно, Делёз отсылает к огораживанию земель в Англии. В свое время земледельцы и собственники обнаружили, что прибыльнее разводить овец. В «Утопии» Томаса Мора есть знаменитый злой отрывок о том, как овцы пожирают людей. В этот момент земли огораживают, а крестьян с них сгоняют. В конечном счете эти крестьяне пополняют ряды обобщенного пролетариата, который бродит повсюду — почти как «корабль дураков» у Фуко — и готов работать на новых фабриках. Как говорит Маркс, момент возникновения капитализма — взрывная встреча всех тех богатств, которые были собраны путем первоначального накопления (то есть разграбления Нового Света, вывоза золота и серебра из великих цивилизаций майя, ацтеков и инков), и этого плавающего, детерриториализованного скопления рабочих, поставленных в зависимость от заработной платы.
Вот один из способов, каким новая лексика может что-то добавить, а может и не добавить. У кодов есть предел. Коды кажутся естественными. У аксиоматики произвольное начало, а затем вы добавляете что-то еще. Так, например, если левые приходят к власти и издают закон против определенных трудовых практик, то когда к власти приходят правые, они добавляют новую аксиоматику. Лучшая аксиоматика — идея о том, что корпорации — это люди. Если у вас возникают проблемы с правовой системой, которая принимает решения в интересах индивидов, то вы добавляете новую аксиоматику, согласно которой с юридической точки зрения корпорация — это индивид, а значит, она имеет те же права, что и другие, биологические индивиды. Таким образом, понятие аксиоматики допускает эту экспансию, присущую капитализму, потому что капитализм по самой своей сути склонен к кризисам. Он не может быть совершенной системой. Собственно, весь его смысл в том, чтобы не быть совершенной системой — системой, пребывающей в равновесии. Но с каждым кризисом экспансия нарастает, и в этом суть предлагаемой Марксом в «Grundrisse» теории, согласно которой конечным пределом капитализма является мировой рынок, который блокирует расширение; примерно на этом уровне мы сейчас и находимся. Так или иначе, это всего лишь пара способов применения словаря Делёза. Их гораздо больше. Поэтому я бы сказал так: Делёз, может, и не политический мыслитель — да и вообще, трудно сказать, каким мыслителем он является, трудно отнести его к какой-то категории, — но в мысли Делёза много политического.
Прежде чем перейти к теоретикам, которых я хочу обсудить сегодня, позвольте мне сделать заявление другого рода. Мы приближаемся к очередной годовщине премьеры фильма «Матрица», который многие из вас знают и который — как бы вы к нему ни относились — подобно «Звездным войнам» или «Космической одиссее 2001 года» играет определенную роль в культуре. Я упоминаю об этом, потому что Вачовски, конечно, держали в уме Бодрийяра — фильм был своего рода комментарием к нему, и раз уж в четверг мы будем говорить о Бодрийяре, некоторым из вас может быть интересно узнать, соответствует ли этот фильм его идеям и стоит ли судить о Бодрийяре на его основании. Не знаю, комментировал ли «Матрицу» сам Бодрийяр
{118}
. Но он точно написал кое-что очень яркое о довольно скандальной книге Дж. Г. Балларда «Крушение»
{119}
, экранизированной канадским режиссером Дэвидом Кроненбергом. Как бы то ни было, это совсем другой фильм. Это фильм о Реальном (и в данном случае это, несомненно, смерть), но также и о страстях, у которых мало общего с проблематикой «Матрицы».
Сегодня я хотел бы вкратце рассказать о трех или четырех людях. Кажется, сейчас вновь начинается политическая рефлексия, и я бы сказал, что в связи с этим необходима новая периодизация. Думаю, вы все понимаете, что конец Советского Союза и падение Берлинской стены в 1989 году — это маркер. Надеюсь, вы также понимаете, что конец государства всеобщего благосостояния и возникновение неолиберализма приходятся на начало 1980-х годов. Другая дата, о которой, как мне кажется, вам следует знать, — подписание Маастрихтского договора в 1992 году. В Европейском союзе был целый ряд договоров, но Маастрихтский был ключевым, и он, как и неолиберализм в целом, имеет отношение к бюджету. Наступил момент, когда европейские страны больше не могут перерасходовать бюджет, и поэтому государство всеобщего благосостояния становится невозможным постольку, поскольку оно требует расходов на общественные услуги. Другим термином, обозначающим сворачивание социального государства, является «жесткая экономия». И это не просто термин, это целая политика. Ее смысл заключается в том, что запрещено расходовать больше, чем заработано. И проводится она очень хитро, в чем и заключался гений миссис Тэтчер, — снижением налогов, потому что, если налоги не позволяют оплачивать общественные услуги, последние не могут поддерживаться в рамках режима жесткой экономии, неолиберализма или Маастрихта. Таким образом, эти страны, как и все остальные, попали в непростое положение, породившее ситуацию, которая, как мы увидим, имеет отношение к мысли.