Страница 161 из 349
Так что кодирование порождает перекодирование. Но что происходит с появлением капитализма? Ага! Тут мы переходим от кодов к аксиоматике, еще одной вещи, сложной для понимания. Аксиоматика — это код без оригинала. Допустим, все коды заимствованы из мира природы. Так, мы могли бы взять стихии: вода, огонь, воздух или земля были бы различными способами кодирования тела без органов. В условиях деспотизма все они становятся уровнями одной и той же субстанции. Они становятся силами. Аксиоматики, с другой стороны, просто даны, как числа. У них нет никакого символического содержания. У кодов и перекодирований вроде бы естественные основания, но, дойдя до аксиоматики, вы обнаруживаете, что она похожа на машинерию. У аксиоматик нет никакой значимой сущности. Гёдель показал, что не существует предельного основания для евклидовой геометрии, для любой из этих серий аксиом в математике или физике. Все они открыты. Ни одна из них в конечном счете не может быть ни на чем основана. Это тревожное откровение теоремы Гёделя, и оно показывает, что такое аксиоматика. Аксиоматика отличается от кодов тем, что ее можно постоянно дополнять. Это как закон с кодициллом. У меня есть такой-то закон — ой! Я забыл включить в него собак. Поэтому я добавляю еще одну аксиому, связанную с собаками. Но я не хочу, чтобы собаки кусались, поэтому добавляю еще одну аксиому, исключающую собак, которые кусаются. Так аксиоматики становятся бесконечно множественными, но у них нет предельного основания. Капитализм функционирует именно так. Он больше не использует коды. Он упраздняет природу. Нет никаких природных стихий.
Подумайте об истоках капитализма. Откуда берется прибыль? Очень забавно, что, когда Локк пытается обосновать свои буржуазные представления о свободе и представительстве, свою политику, он говорит, что исходно каждый владел собственным трудом, но как только в обществе появились обмен и деньги, это исходное владение (ownership) исчезло. Всё это вытесняется собственностью (property). В каком-то смысле она является основой для возникновения капитализма. Собственность — аксиома, не имеющая никакого смысла с точки зрения кодов. Деспот владел всем, и поэтому такого понятия, как собственность, не существовало. Собственность была эманацией тела деспота, и ничто другое в мире с ней не сравнимо, тогда как частная собственность начала функционировать благодаря отделению кода от тела. Я это создал, и оно мне принадлежит. Ты этим владеешь. Разные люди владеют вещами, но в аксиоматике сама аксиома произвольна. Здесь возвращается произвольность знака, столь любимая структуралистами. Коды не произвольны в соссюровском смысле. Они неотделимы от того, что пытаются выразить. Как у Кратила или Хайдеггера, слова включают в себя собственные этимологии, собственные смыслы. Но как только мы доходим до капитализма, мы оказываемся в царстве постоянно расширяющейся произвольности знака. Остальное вы знаете.
Чтобы понять этот новый способ осмысления вещей, говорит Делёз, нужен новый концепт. Думаю, этот концепт изобрел Гваттари, но это неважно. Речь идет о концепте «территориальности». Что такое территориальность? Опять же, я не могу дать этому концепту полного определения, поскольку его реальное использование сопряжено с его отрицанием и переформулированием, но можно хотя бы взглянуть на то, как он используется. Территориальность предполагает «детерриториализацию» и «ретерриториализацию». Целесообразность этих дополнительных концептов станет очевидна чуть позже, но давайте начнем с территориальности. Делёз обсуждал литературу, живопись, биологию и многое другое — вроде бы всё, — но как насчет музыки? В связи с музыкой обратимся к главе о ритурнели
{114}
. Что такое ритурнель в музыке? Это операция территориализации. Представьте себе появляющегося на свет младенца. У него нет центра. Он просто существует в неорганизованном пространстве. И в этом пространстве он должен создать себе дом. Его первая задача — организация окружения так, чтобы почувствовать себя как дома. Первая страница Пруста: проснувшись, сначала я не понимал, где нахожусь, и поэтому прошел через все спальни своей жизни. Я думаю об этом, как о диснеевском фильме. Сначала вам кажется, что в семь лет всё было лучше и мебель выглядела определенным образом. Потом вы думаете: нет, лучше всего было в двенадцать, и стулья танцуют вокруг, перестраиваясь в спальню, какой вы знали ее в двенадцать лет. Наконец, вы достигаете своего нынешнего возраста, и вот эти стулья выстраиваются в другом порядке. Территориализация работает подобным образом. В музыке ритурнель создает дом путем территориализации звука через повторение.
Что значит иметь дом? Не знаю, видел ли кто-нибудь из вас корриду; может, вы считаете ее ужасной, а может, интересуетесь смертью, подобно Хемингуэю. Во время корриды бык выходит в совершенно незнакомый мир. Затем бык должен территориализовать этот мир, то есть найти часть ринга — произвольную, ведь всё пространство одинаково, — которая станет его территорией. На языке корриды это называется «querencia», от «querer»
{115}
. Это пространство принадлежит быку. Никто из участников корриды, а тем более матадор, не будет пытаться попасть в это место. Они должны идентифицировать его, поскольку там верховодит бык. Им надо выманить быка из его querencia, чтобы сразиться с ним в другом месте. Всё это есть в «Смерти после полудня» Хемингуэя — книге о корриде. По словам Хемингуэя, коррида заинтересовала его потому, что он, как писатель, хотел знать, что такое смерть, а коррида часто приводит к гибели быков и матадоров. Но можно увидеть пользу в понимании территориализации как своей querencia, того, как вы натурализуете, нормализуете, создаете свое собственное пространство, причем пространство понимается в смысле плана имманенции, соединения всевозможных вещей. Некоторые из них являются интересами или страстями, другие — объектами, задачами или привычками. Всё это вы организуете в нечто, что, наверное, и назовете своей идентичностью, но это не идентичность, а ваша территориализация, и она вас удерживает. Что касается ребенка, то его удерживают родители. Как по-вашему, почему Делёз и Гваттари нападают на Фрейда и Эдипов комплекс? Кто хочет всю жизнь быть привязанным к родителям? От них хочется убежать. Как в описании матери у Кристевой и Иригарей: вы должны уйти. Должны детерриториализоваться.