Страница 156 из 349
22. Радость Жиля Делёза
(Делёз)
Сегодня я хочу наполнить разговор о Делёзе некоторым содержанием, но для начала важно прояснить несколько моментов. Я уже говорил, что мне очень не хочется превращать его мысль в систему, но, очевидно, ему есть что сказать в систематическом плане. Некоторые из вас утверждают, что его философский язык метафоричен. Да, в некотором смысле, но, с другой стороны, его понятие страт, или плато, не совсем гомологично. Является ли оно аллегорическим? В каком-то смысле да — если мы опять введем в аллегорию гваттарианское понятие трансверсальности, которая представляет собой способ пересечения этих различных уровней или страт. В любом случае, как только Делёз переходит к стратам — в третьей главе, «Геология морали» (не «генеалогия»!)
{112}
, — начинается ужасно сложный рассказ о том, как эти страты дублируются и удваиваются, блестящий эпизод, о котором нам необязательно беспокоиться. Но главная причина, по которой всё это не метафорично, заключается в том, что метафора требует системы языка, системы реальности и способности переходить от одного к другому. Хорошая сторона этого этапа французской философии заключается в том, что все уже поняли то, что позднее назовут корреляционизмом: у нас есть субъект и объект, и мы не можем говорить об одном без другого. Во всяком случае, современная философия оказалась перед дилеммой: идеализм или материализм. Так вот, мне кажется, что выбор современной французской теории, столкнувшейся с феноменологией (последним, самым сильным заявлением о том, как поставить сознание в центр, не превращая его в объект и тем самым не заключая в свои собственные пределы), состоит в объяснении движения, при котором необходимо прекратить разговоры о субъекте и объекте и начать говорить о движениях, общих для того и другого.
У Делёза, например, есть дуализм гладкого и рифленого. Эти концепты расширяются вплоть до того, что становятся общими ритмами вселенной. Неважно, относятся ли они к человеческому сознанию или к миру вещей. В этот момент они выходят за рамки метафорического. Это показывает, что у Делёза вы имеете дело с текучей материей, где никогда нельзя полагаться на различие между субъектом и объектом. Одно или другое может быть там, а может там и не быть. Вот почему эти высказывания не метафорические. Иначе говоря, этот философский язык может быть объектом, а может быть субъективной мыслью, тогда как метафора, напротив, предполагает жесткую или фиксированную категоризацию отношения языка к реальности, так что должен существовать буквальный язык, отделенный от языка тропов или деформаций, одной из которых является метафора. Это влечет за собой необходимость что-то сделать с буквальным языком, пребывающим в согласии с вещами. Нет, такому языку нет места в этом гераклитовском мире становления, описываемом Делёзом и Гваттари. И вот почему, в отличие от множества писателей, чьи тексты насыщены метафорами, у Делёза и Гваттари речь и правда идет о реальности. Вы действительно не можете отбросить эти связи, сочтя их всего лишь тропологическими украшениями, от которых можно избавиться, чтобы выяснить, что происходит на самом деле, как у Витгенштейна. Это невозможно. Иногда речь идет о формах мысли, а иногда о реальности. В любом случае таким будет ответ на вопрос, является ли эта работа метафорической.
Итак, мы оказались в мире по ту сторону субъектно-объектного различения, поскольку любое различение, по Делёзу, следует проводить в области, которую он называет «планом имманенции». Что такое план имманенции? Имманентность — если использовать это понятие в строгом философском смысле — есть противоположность трансцендентности. Трансцендентное, по словам Канта, выходит за рамки категорий рассудка, это некая предельная реальность, которая нам недоступна. Вопрос о том, что такое трансцендентное, всегда остается открытым. Вспомните сартровское различение: трансцендировать, говоря на более старом сартровском языке, значит просто быть объектом сознания; всё трансцендирует сознание, поскольку сознание не есть нечто. Но, по Делёзу, трансцендентность означает то, что находится за пределами непосредственности или опыта. Например, интерпретация подразумевает трансцендентность. У меня есть текст, и я собираюсь сказать, что он означает. Смысл не содержится в тексте, а стало быть, он ему трансцендентен. Имманентность тексту может означать так называемое поверхностное чтение (surface reading). Имманентно лишь то, что находится здесь. Но для Делёза и Гваттари здесь — всё.
В качестве иллюстрации я хотел вспомнить один фильм Николаса Рэя. Не знаю, смотрит ли кто-нибудь из вас его фильмы, но они совершенно бредовые. Один из персонажей этого фильма сходит с ума и выкрикивает всякие вещи, расистские тирады. Он — отец другого персонажа. Как это понять? Очевидно, что это мешанина взглядов. Мы получаем Эдипов комплекс, расизм, сексизм, и каждый из них является отдельной причиной, подпитывающей этот бред. По Делёзу и Гваттари — нет: не существует никаких внешних причин; всё лежит на поверхности, в плане имманенции
[135]
[Фильм, к которому, вслед за Делёзом и Гваттари, отсылает Джеймисон, — «Больше чем жизнь» (1956) Николаса Рэя. «Не исключено, что кинематограф окажется способным схватить движение безумия — как раз потому, что последнее не является аналитическим или регрессивным, а распространяется на глобальное поле сосуществования. Фильм Николаса Рэя якобы изображает формирование бреда, вызванного кортизоном: переутомленный отец, школьный учитель, подрабатывающий диспетчером в таксопарке, лечится от сердечного заболевания [Un film de Nicolas Ray, censé représenter la formation d’un délire à la cortisone: un père surmené, professeur de collège, qui fait des heures supplémentaires dans une station de radio-taxi, traité pour troubles cardiaques]. Он начинает бредить о системе образования в целом, о необходимости восстановить чистую расу, о спасении общественного и морального порядка, затем переходит к религии, к возможности вернуться к Библии, к Аврааму… Но что он сделал, этот Авраам? Он ведь как раз убил или хотел убить своего сына, и, быть может, единственная ошибка Бога в том, что Он остановил его руку. Но разве у него, героя фильма, нет такого же, но своего сына? Великолепно… Этот фильм отлично демонстрирует — заставляя психиатров устыдиться, — что любой бред исходно является инвестированием общественного, экономического, политического, культурного, расового и расистского, педагогического, религиозного поля: бредящий прилагает к своей семье и к своему сыну бред, который безмерно их превосходит» (Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип. Указ. соч. С. 432–433; перевод изменен. — Примеч. пер.).]