Страница 154 из 349
И это подводит нас к знаменитому «плану имманенции». План имманенции — это пространство, в котором ничто не скрыто, в котором смыслы находятся в самих вещах. Это похоже на феноменологию, и я думаю, что Гуссерль, конечно, стремился к имманентности, как никто другой. Но они отвергают гуссерлевское заточение в картезианском типе сознания, философии субъекта. В этот момент мы получаем новый набор героев. Каким было бы этическое существование, если бы вы не были пойманы в ловушку редукционизма, если бы вы как-то использовали эти психиатрические классификации, шизофрению или паранойю? Здесь они поднимают вопрос о фашизме. Фашизм — это паранойя. В 1960-е годы проблема фашизма вернулась во всей своей остроте — в том смысле, что никто, кажется, не осознавал, что фашизм никуда и не уходил. Нацизм, может, и ушел. Как отметил в своем знаменитом письме Адорно, в Германии нацистов не осталось. Но в Италии и, конечно же, Испании фашистские политические формы уж точно не умерли. Так называемый терроризм тоже вышел из этого. Стало ясно, что кое-что в нацизме действительно привлекает рабочий класс: почти единогласная приверженность общества гитлеризму в первые годы правления Гитлера возникла не только по вине Коммунистической партии, вследствие провала социализма в Германии, но также была продиктована позитивной привлекательностью фашизма для масс. А значит, и объяснять его нужно было иначе, и к этому объяснению фашизма надо было подключить психоанализ, и, собственно, на эту тему вышла целая куча разных книг. В этом отношении Адорно стал первопроходцем, написав книгу об авторитарной личности; мне почему-то кажется, что это не лучшая его работа. Как бы то ни было, эта работа была коллективной
{107}
. Но были и другие. В эту же область — привлекательность паранойи — вторгаются и Делёз с Гваттари. Но это очень по-сартровски, в том смысле, что, по Сартру, хотя свобода и является идеалом, всё, что вы выбираете, вы выбираете полностью и несете за это полную ответственность, и поэтому каждый из этих выборов абсолютен: есть абсолют фашизма, как и абсолют левых или абсолют анархизма, который должен быть по-своему признан.
Итак, у нас есть паранойя как проективный фашизм, перверсия как создание собственного «тайного сада», если можно так выразиться, и, наконец, шизофрения, крайне важная для Делёза и Гваттари. Что такое шизофрения? Это разрыв означающей цепочки. Лакан видел в шизофрении отбрасывание языка за пределы психики; слово, которое он использовал, — «forclusion», отвержение внутри вашего мира как отбрасывание за его пределы. Это разрушает идентичность и непрерывность, поэтому, как мы увидим чуть позже, Ницше в своих последних, бредовых письмах скажет: «Я — все имена истории. Я — Гелиогабал. Я — Юлий Цезарь. Я — Христос»; ведь, в конце концов, то, что мы называем собственной идентичностью, формируется прошлым, нашим ви́дением себя в некоей непрерывности развития, тем, как мы связываем наше детство с нашим настоящим. Если историческая преемственность разрушается, то не остается ничего, кроме абсолютного настоящего.
Героем первого тома дилогии Делёза и Гваттари становится идеальный шизофреник, полностью погруженный в настоящее. Они приводят несколько примеров, литературных иллюстраций того, как «шизик», по их словам, воплощает этот абсолютный идеал жизни, протекающей полностью в настоящем, не отягощенной ни прошлым — фрейдистской версией того, что сделала с тобой семья, — ни будущим, которое может быть запятнано утилитаризмом, или, другими словами, вопросами о том, зачем делать те или иные вещи и к чему это приведет. Вместо этого происходит полное отождествление с настоящим. Позднее Делёз жалел о том, что они использовали этот психиатрический язык, поскольку видел, что происходит с его студентами, и не только в связи с наркотиками, но и в связи со всем остальным. Но на тот момент делёзовский шизик воплощал в себе некий вид свободы, представлял собой утопическую фигуру, отталкиваясь от которой можно судить обо всех прочих политических и личных ситуациях. Когда установится эта альтернативная норма — а это своего рода идеальная норма, — оппозиция «шизик versus параноик» превратится в оппозицию «кочевник versus государство». Кочевник — коллективная категория (пожалуй, сродни коллективной шизофрении), но эта идея появляется только в «Тысяче плато». Тем не менее она не так уж и отличается от идеи шизофреника, особенно если подключить к этому языку проблему угнетения в контексте клинических учреждений. Тогда получается нечто, вполне соответствующее гваттарианской антипсихиатрии.
Тут Делёз и Гваттари внезапно останавливаются и реконструируют версию Марксовых докапиталистических форм. В этом, на мой взгляд, заключается их большой вклад в марксизм: три области — племенное общество (или охотники и собиратели), восточный деспотизм (или империя) и, наконец, капитализм — переосмысляются в терминах «Анти-Эдипа». Вы уже читали статью «По каким критериям узнают структурализм?», которая была очень важна для Альтюссера, по крайней мере поначалу. Этот раздел о докапиталистических формах похож на нее в плане анализа капитализма, и я подумал, что мы прибережем эти более диахронические истории для следующего раза — ту серию способов производства, в которой Делёз, что крайне для него нехарактерно, имеет дело с изменениями и пишет то, что мы бы назвали неким историческим нарративом. Дело не в том, что эти вещи ненарративны, но нарративность нарративности рознь, ведь точка зрения шизика — точка зрения абсолютного настоящего. То есть изменения происходят, но происходят они в настоящем. Вы помните, что один из базовых моментов в «Тысяче плато» — то, что Делёз называет «становлением-животным». Это бесконечный ряд изменений. В каком-то смысле героизм шизика сменяется становлением становления-животным, становлением чем-то еще.
Надо сказать, что, если вы хотите увидеть Делёза в действии, стоит обратить внимание на замечательное, довольно длинное интервью, взятое его студентами и соавторами. Оно называется «L’Abécédaire de Gilles Deleuze»; в этом интервью студенты выбирают для него темы для выступлений, начиная с A — animal [ «животное»]; B — boisson [ «выпивка»], где он говорит о Ф. Скотте Фицджеральде и алкоголизме. Теперь это интервью есть с английскими субтитрами, и с ним стоит ознакомиться: это прекрасный, интересный опыт. Но рассуждения Делёза сегментарны, а не непрерывны. Можно увидеть, что сама работа Делёза в некотором смысле сегментарна, и мы поймем в каком, вернувшись к «Анти-Эдипу». Пожалуй, следует сделать это прямо сейчас.