Страница 153 из 349
Впрочем, кажется, что у «Анти-Эдипа», первого тома «Капитализма и шизофрении», более ясная цель, если хотите, и это — критика психоанализа. Конечно, весьма интересно, что «Анти-Эдип» вышел в 1972 году. В книге заявляют о себе все разочарования того времени, и, как явствует из названия, она направлена против Эдипа. На французском теоретическом жаргоне «Œdipe» означает «Эдипов комплекс». Так что на самом деле эта работа борется с Эдиповым комплексом, а префикс «анти−» отсылает к хорошо известному «Анти-Дюрингу» Энгельса. Почему эта книга выступает против Эдипова комплекса? Потому что, как я уже говорил, Фрейд внушал своим пациентам, что все их переживания объясняются изначальной травмой, связанной с отцом и матерью, страхом кастрации и прочим. Мне не нравится слово «редуктивный», поскольку его вечно используют по-дурацки, но в данном случае Делёз и Гваттари имеют в виду именно это: фрейдистский психоанализ редуктивен по отношению к вашему опыту. Он сводит всё к семейному треугольнику: мама, папа и ребенок. Он заставляет вас полностью переписать собственный опыт в терминах этого треугольника.
В конце концов, не стоит забывать, что фрейдовский анализ — это долгое переписывание вашей биографии, того, как вы видите свою идентичность. С вами произошло то-то и то-то, и поэтому вы такой, как есть; вы затаили обиду на такого-то и такого-то, вашу мать или вашего отца, и пронесли эту обиду через всю жизнь. Вскоре мы увидим, что это означает для Делёза и Спинозы. Но пока что следует сказать, что так вы обедняете свою жизнь посредством того, что Спиноза называет «печальными страстями». То есть вы проводите всю свою жизнь в этой, по сути, инфантильной ситуации. Вспомните Дору. Дора просто сказала: «Нет, я не влюблена в своего отца, и до свидания» — и вышла из кабинета Фрейда. Поэтому Фрейд в этой книге карикатурно изображен как злодей, который пытается изъять из нашего опыта всё, кроме инфантильной драмы. С Лаканом они ведут себя поосторожнее, потому что восхищаются им, но и слегка нервничают, ведь на Лакана — по крайней мере в то время — нельзя было напасть так же, как на Фрейда. В каком-то смысле они держатся за все открытия Фрейда, избавляясь от самого Фрейда. Это «Гамлет» без принца, психоанализ без Фрейда. Еще одна важная фигура в этой работе — Вильгельм Райх, великий поборник раннего фрейдомарксизма, связывавшего (и аналогичную позицию позднее займет Фанон) невроз с социальной ситуацией и социальным угнетением, так что до известной степени эти части сохраняются. Но предпринимается попытка как бы ослабить эту связь, которая, с точки зрения Делёза и Гваттари, является своего рода интерпретацией.
Итак, в этом смысле «Анти-Эдип» выступает против интерпретации — как мне кажется, во многом в духе знаменитого эссе Сьюзен Сонтаг, где она говорит, что люди вечно интерпретируют вещи, которые следует воспринимать эстетически, как объекты, как язык. Мне кажется, это очень близко Делёзу — для него интерпретация всегда означает замену одной вещи другой. Есть поверхность вещей, а есть нечто скрытое за ней, истинный смысл или сущность произведения, подменяемая ложным подобием. Это модель двойных поверхностей, двойная герменевтика — означающего и означаемого, — в которой снова вводится то, что Деррида называет «трансцендентальным означаемым», а именно означающее в смысле значения, смысла, скрытого в произведении; тем самым возвращается плохой вид герменевтики, которую также можно считать редуктивной. Как говорят Делёз и Гваттари в известном отрывке — кажется, я где-то его цитировал, — они не хотят знать, что вещь означает; они хотят знать, как она работает
[133]
[«Бессознательное не ставит никакой проблемы смысла, только проблемы использования. Вопрос желания — не „Что это означает?“, а „Как это работает?“ [La question du désir est, non pas „qu’est-ce que ça veut dire?“, mais comment ça marche]. <…> [Бессознательное] ничего не представляет, но производит, ничего не означает, но функционирует. Именно в момент повсеместного обвала вопроса „Что это означает?“ на сцену выходит желание. Проблему языка было возможно поставить только в той мере, в какой лингвисты и логики освободили ее от смысла; наивысшая потенция языка была открыта, когда произведение было рассмотрено в качестве некоей машины, производящей определенные эффекты, подлежащей определенному использованию. Малькольм Лаури говорит о своем произведении: в момент, когда оно функционирует, оно может быть всем чем угодно, „а оно функционирует, будьте в этом уверены, уж я-то проверил“ — машинерия. Но тезис, гласящий, что смысл — это не что иное, как использование, становится прочным основанием только в том случае, когда мы располагаем имманентными критериями, способными определить законные способы использования, отличные от незаконных, которые отсылают само использование, напротив, к некоему заранее предположенному смыслу и восстанавливают определенную трансцендентность» (Делёз Ж., Гваттари Ф. Анти-Эдип: капитализм и шизофрения / пер. Д. Кралечкина. Екатеринбург: У-Фактория, 2008. C. 174–175: перевод изменен. — Примеч. пер.); цитируется в: Jameson F. The Political Unconscious: Narrative as a Socially Symbolic Act. Ithaca, NY: Cornell University Press, 1981. P. 22. «Однако, с нашей нынешней точки зрения, идеал имманентного анализа текста, демонтажа или деконструкции его частей и описания его функционирования и сбоев, равносилен не столько полному аннулированию всякой интерпретативной деятельности, сколько требованию конструирования некоей новой и более адекватной имманентной или антитрансцендентной герменевтической модели, предложить которую мы и попытаемся ниже» (Jameson F. The Political Unconscious. Op. cit. P. 23).]
.