Страница 149 из 349
; и «Что такое философия?», написанная в конце его карьеры в соавторстве с Гваттари, о котором у нас еще будет повод сказать пару слов. Эти работы кажутся систематическими, но если к ним приглядеться, то, например, «Различие и повторение» — ужасно сложная книга, поскольку вы хотите найти в ней систему, но при этом каждая глава в некотором смысле отделена от всех остальных. Я считаю, что ее нельзя превратить в систему (хотя, конечно, есть специалисты, которые попытались это сделать и, вероятно, преуспели в этом больше меня), но при желании в ней можно отыскать ряд тем. Каждая ее глава — своего рода книга в себе.
Меня очень заинтриговало одно замечание Делёза из интервью с ним. Он говорит, что, написав что-то, никогда не пытается это запомнить. Гегель должен был написать разные вещи: исследование природы, исследование человеческой природы, затем исследование категорий природы, логику, эстетику, политику, и всё это — отдельные задачи. Как мы увидим, это напоминает ветви дерева. Полагаю, из этого корня, которым является гегелевское понятие Абсолюта, что-то вырастает, а затем появляются ветви, и каждая из них требует индивидуальной проработки. Раз так, то Гегель должен помнить, что́ сказал, и либо уточнять это, либо оставаться верным этому и сохранять тот же словарь, обогащая его. Это тем более справедливо применительно к Аристотелю или Фоме Аквинскому, поскольку их способы построения системы довольно схожи. Но если дело обстоит иначе, может произойти разрыв. Например, вы скажете, что теперь у вас будет Kehre, поворот, и вы больше не собираетесь говорить о Dasein; не собираетесь исповедовать экзистенциализм, как в случае Хайдеггера
{95}
.
Делёз говорит, что у него нет единого, постоянного проекта. «Я хочу забыть о том, что я только что написал, — замечает он. — Я собираюсь начать всё с нуля и сделать что-то новое»
{96}
. И, как вы знаете, такие люди есть. Он был мыслящей машиной, одной из великих мыслящих машин. Делёз — один из самых удивительных мыслителей ХХ века. Как бы вы его ни классифицировали, делёзоведы скажут вам, что это не совсем верно; он не укладывается ни в какие рамки. Но тем не менее вы можете сказать, что между этим и другим концептом есть связь, что этот концепт — обновленная версия того. Сам Делёз не имеет к этому никакого отношения. Каждая вещь — отдельный проект или отдельная проблема, и позже я вернусь к вопросу о решении проблем, который, на мой взгляд, является одним из менее интересных аспектов Делёза.
Как нам разобраться с уникальностью каждого делёзовского проекта? Мой метод, например, вызовет очевидные возражения: я установил некоторые связи (continuities), но при желании можно сказать, что все они фиктивны; другие сделали бы иначе, и в любом случае это грубые связи. К примеру, вскоре я скажу, что тело без органов — делёзовский термин, обозначающий синхронию. Это очень грубо — в том смысле, что любой делёзианец скажет вам: это не синхрония, это вообще не то же самое. Почему? Ну, это просто что-то другое, — может ответить делёзианец. К тому же мы знаем, что такое синхрония: она старая, почти традиционная; она скучна. Мы хотим чего-то нового. Тело без органов, конечно, что-то совершенно другое.
Любая попытка перевести новые и неизвестные вещи в привычные термины приведет к такому эффекту. Если, например, сказать, что предложенное Грамши понятие гегемонии — новая версия понятия идеологии, то грамшианцы ответят вам, что это совершенно разные вещи; это целый набор новых изобретений. Да, но как только вы переводите что-то одно во что-то другое, оно становится автономным. Уплывает в другом направлении. Обретает новую консистенцию, хотя я не хочу злоупотреблять этим словом. Перевод нового в старое, постулирование возникновения нового из старого — это всегда злоупотребление, и мы можем и должны его осуждать; но, с другой стороны, оно позволяет подступиться к очень сложным вещам, и я не знаю другого способа сделать это удовлетворительно.
Но теперь мы должны принять во внимание еще кое-что. Я говорил о стремлении Фуко всё выворачивать наизнанку — в том смысле, что он занимается выяснением того, что, как вы думаете, вы уже знаете, а затем говорит вам, что вы зря так думаете. Делёз действует не совсем так. Это не история идей и не структурализм. Делёз пишет о ряде не только традиционных, но и классических философов — о Дэвиде Юме, Бергсоне, стоиках, Лейбнице, Ницше, Фуко, а также о Спинозе, — но эти работы несколько отличаются от введений или трактатов. Что же он делает со всеми этими философиями? Ну, он берет их и превращает в версии самого себя. То есть все эти философы становятся тем, что Делёз с ними сделал. Они делёзианцы. Это совсем не то, что мы знаем из истории философии, и вряд ли хоть сколько-нибудь правдоподобно, чтобы все эти мыслители были делёзианцами. Конечно, у Делёза есть враги — Гегель и Платон, и они не делёзианцы, но сам факт, что они не делёзианцы, становится интересной трансформацией. В прежние времена всех очень волновали маски. Эта тема доминировала в модернизме — например, у Пиранделло. Можно сказать, что Делёз надевает маски и получается своего рода карнавал, на котором внезапно появляются Кант, Спиноза или Юм, но вдруг мы обнаруживаем: нет, нет — это не они. Это замаскированный под них Делёз.