Страница 148 из 349
21. Постмодернистский театр философии
(Делёз)
Мы не успели поговорить о том, почему Барт считал, что язык — это фашист
{91}
, поэтому, думаю, следует решить эту проблему, прежде чем переходить к чему-то еще. Такого рода политические заявления весьма нехарактерны для творчества Барта. Очевидно, в 1960-е годы многие были обеспокоены фашизмом, но подобный политический язык чужд Барту, хотя мы, конечно, видели, что его творчество обладает эффективным политическим значением. Под этим утверждением он мог подразумевать, что между языком и опытом имеется дизъюнкция. Мы уже сталкивались с этим в экзистенциализме и у мистиков, с идеей, что язык не может выразить такие вещи. Другой вариант этой идеи представлен в знаменитой фразе Лакана: Реальное является «тем, что категорически противится символизации», где под символизацией подразумевается язык, языковое выражение
[132]
[Лакан Ж. Работы Фрейда по технике психоанализа. Указ. соч. С. 91.]
. Реальное никогда не может быть выражено словами. Как так? Что бы язык ни ухватил, он это исказит. Почему? Да потому, что язык реифицирует; в нем полно обобщений и универсалий, тогда как для всех этих теорий важно признать, что вещи всегда сингулярны. Принимая эти идеи, мы уже (почти по определению) впадаем в своего рода номинализм.
Не думаю, что Барт подразумевает под этим что-то совсем уж метафизическое — он ведь не метафизик, — но, безусловно, в его «Мифологиях» содержится другой ответ, а именно: язык, утверждения общего характера и универсалии всегда так или иначе являются стереотипами. Универсалия — это стереотип. Если бы вы верили в обратное (возможно, это был бы своего рода идеализм), вы сказали бы, что сингулярности — всего лишь примеры. Таким образом, здесь возникает диалектика: обе стороны плохи. Если вы превращаете объект языка в пример, получается так себе. Если вы превращаете язык, на котором обсуждается объект, в стереотип, выходит ничуть не лучше. Из стереотипов рождаются различные расизмы, сексизмы и специфические формы фашизма. Но с таким же успехом стереотипы могут принимать и положительные формы. То есть всё в языке должно быть стереотипом, потому что в этом и заключается универсальное. Мне вспоминается эксперимент Лейбница. Он преподавал при дворе в одном из княжеств Германии начала XVIII века. Выведя придворных дам в сад, он сказал: «Найдите мне один лист, который был бы абсолютно уникальным»
{92}
. Что ж, тогда слово «лист» было бы неуместным. Именно это имеет в виду Барт. По сути, он возвращается к своим самым ранним интуициям, которые он артикулировал в терминах мифологий, коннотаций массовой культуры. Об этом можно еще долго говорить, но нам придется здесь остановиться.
Теперь — к Делёзу. Его творчество необъятно, оно очень популярно в наши дни, и некоторые из его работ весьма сложны. Я попробую подступиться к нему так же, как запланировал применительно к курсу в целом (не знаю, придерживался ли я этого плана на самом деле), то есть оттолкнувшись от ключевых слов. Вот всего лишь несколько ключевых слов Делёза, взятых наугад: «ризома», «сборка», «молярный/молекулярный», «перекодирование», «интенсивность», «тело без органов», «шизик», «линия утекания»
{93}
, «территориализация», «план консистенции», «план имманенции». Думаю, было бы неплохо пройтись по Делёзу термин за термином, потому что, на мой взгляд, его философия не является систематической. Это поднимает еще одну тему, которая должна быть для нас центральной, даже если она не всегда была в центре наших дискуссий: различие между теорией и философией. Я хочу сказать, что Делёз — и то и другое, но между этими вещами существует фундаментальный разрыв или даже противоречие. На мой взгляд, философия, или, как ее любят называть Хайдеггер и Деррида, «метафизика», всегда предполагает систему или стремится ее создать, а у этой системы, как показал Деррида, всегда будет центр, или, если вы предпочитаете более сложный язык, абсолют. Что произойдет, если мы последуем уроку Ницше и решим, что абсолютов не существует? Тогда процесс создания системы пойдет прахом. И что же тогда делать? Ну, нам придется занять что-то вроде сократической позиции снайпера. Мы должны совершать не связанные друг с другом набеги на то или иное поле, как поступал Сократ применительно к различным объектам своей критики или как поступал Ницше (хотя он и не был почитателем Сократа) в том, что касается различных форм нападения. Я думаю, что теория делает нечто подобное, в том смысле, что ее абсолюты становятся темами. Так, например, о Поле Вирильо, к которому мы еще не обращались, можно сказать: его основная тема — скорость. Мы находим скорость в машинерии, фотографии, но и во всевозможных других вещах, в том числе социальных. Скорость уж точно не будет абсолютом; на мой взгляд, она центр дискурса Вирильо, а не метафизика. Но можно заметить, что она способна с легкостью соскользнуть в метафизику так, чтобы из нее возник некий образ мира, сведенного к импульсу и различным скоростям. Так что теория всегда очень близка к тому, чтобы соскользнуть в систематичность, но именно по этой причине теория всегда будет делать упор на языке и на том, что различные темы конструируются лингвистически, а значит — отныне они должны рассматриваться не как реальности, метафизические или иные, а скорее как чистые конструкции.
Вот что, на мой взгляд, характеризует теорию. Это попытка сделать то, чем прежде занималась философия, но в ситуации, когда философия больше не кажется возможной. Что касается Делёза, то мы получаем сразу и то и другое, ведь он — профессиональный философ. Некоторые из тех, кого мы рассматривали, таковыми не являлись: Леви-Стросс был антропологом; Барт был — кем? — литературным критиком, семиотиком, а не философом. Но Делёз — профессиональный философ и, стало быть, автор собственно философских книг, исследований различных философов. Он также написал многое другое, но рассмотреть это мне хотелось бы с особой точки зрения, которая, возможно, вас удивит. Начало и конец его работы дополняют друг друга; это два строго философских текста: «Различие и повторение» — его диссертация, опубликованная чуть позже
{94}