Страница 146 из 349
[Барт Р. Нулевая степень письма / пер. Г. К. Косикова. М.: Академический проект, 2008. C. 56.]
.
И Барт говорит, что в текстах великих поэтов эхом звучат эдакие колокольчики — ключевые слова, возвращающиеся вновь и вновь; у Валери, например, это слово «pur». «[Стиль — ] это живописный голос потаенной, неведомой плоти; он действует подобно самой Необходимости, так, словно в порыве к прорастанию являет собой конечную стадию слепой и упрямой метаморфозы, оказывается частью некоего низшего языка, возникающего на границе между плотью и внешним миром»
[128]
[Там же. С. 56–57.]
. Здесь есть несколько чрезвычайно интересных страниц — интересных, в частности, потому, что они совершенно современны в этом смысле: кажется, можно оспорить это понимание стиля или использовать его, задавшись вопросом о том, не исчез ли он, не исчерпала ли себя глубокая оригинальность идиолекта, частного языка (Витгенштейн говорит, что его не существует, но он существует в поэзии и в самом стиле). Великие стилисты были немцами, выходцами из филологии романских языков — Шпитцер, Ауэрбах и так далее. Шпитцер всегда говорил, что нужно искать в писателе все его странности, выражения, которые возвращаются, подобно лицевому тику, а затем, отталкиваясь от них, продвигаться к самой сути. В «Лингвистике и истории литературы» Шпитцера можно найти примеры такого анализа, а также великий манифест того, как его проводить, метод, — и мне кажется, это очень близко к тому, что интересует Барта.
Так каким же будет конец стиля? Теперь мы можем назвать это постмодерном, концом модерна. Стиль характеризует модерн, модернизм, и начинается он, как мог бы сказать нам Абрамс, с романтизма, а заканчивается бесстильной анонимностью. Барт предрекает это в последней главе книги, да и в самом ее названии — «Нулевая степень письма». Это попытка вообразить, каким будет язык без стиля. Но зачем? Дело в том, что письмо, как его понимает Барт, есть весьма специфическая штука, которая заключается в отношении текста к институту литературы. Поэтому, как и в бартовском примере из «Мифологий» — «Я — пример латинской грамматики», чему бы ни было посвящено письмо, оно говорит вам: «Я — пример изящной словесности, риторики». А позднее: «Я — пример стиля». Так, например, если вы читаете некоторые из политических биографий, вы понимаете, что в них часто используется некий вид романического письма, что делает исторический или политический комментарий родственным романическому языку. Все эти вещи заявляют о себе в понятии écriture. Écriture — это когда текст обозначает свое отношение к институции или, наоборот, говорит: «Я — антиинституция. Я
не
литература. Я нечто иное». Но в любом случае он выдает это дополнительное сообщение, и для Барта его нулевая степень будет точкой, где текст не выдает своего отношения к чему-либо. Я бы скорее утверждал, что он сообщает о своем отношении к отсутствию литературы. Он говорит о вине. Литература повинна в том, что она — институт среди прочих институтов. Она должна быть отвлечением (diversion). Ведь это деловое общество. Литература лишена ценности в деловом смысле. Текст говорит: «Минуточку. Я не обязан иметь ценность — я вне всего этого». Стало быть, он дистанцируется от литературной, академической или философской институции, и мы уже видели, как Сартр в некотором смысле вырывается за пределы этих институций. Он перестает преподавать. Не поддерживает никаких отношений с академией. Пишет о всевозможных маргинальных фигурах, о сексуальности — о том, о чем писать не положено, но в итоге вопреки себе становится литературой, как и всё остальное. Так что утопия Барта не лишена противоречий. Всё это он называет «коннотацией». Коннотацию можно рассматривать как отношение к институции. Литература коннотирует институт. «Я хочу быть другим. Я не романист и не поэт, как все эти люди. Я не занимаюсь подобными вещами. У меня нет такого взгляда на мир» — и всё же смысл всего этого таков: «Я тоже поэт, часть великой литературы» и так далее. «Я отказываюсь от всего литературного прошлого, чтобы заменить его „Поминками по Финнегану“, но то, чем я его заменяю, всё равно остается литературой. Теперь я написал книгу мира, и другие книги вам не нужны».
Теперь мне хотелось бы плавно вернуться к визуальности, а может, и к смыслу. Эйфелева башня, например, дает нам прекрасное объяснение номинализма, ведь, как говорит Барт, от нее никуда не деться. Она повсюду, но она уникальна. Может, это и знак, но единственный в своем роде знак в мире. Вам знакомо выражение «hapax legomenon»? Это слово или вещь, которые использовались лишь раз, и существует только одна их версия. Не могу вспомнить ни одного такого слова. Хотя Малларме одно такое придумал — «птикс» (ptyx) — для рифмы в одном из своих сонетов
[129]
[Малларме С. Поэма и сонеты / пер. К. Корчагина // К. Мейясу. Число и сирена. Чтение «Броска костей» Малларме / пер. С. Лосевой, К. Саркисова. М.: Носорог, 2018. C. 211.]
. Этого слова не существует, но теперь, использованное лишь однажды, оно вошло в словарь Малларме. Стало быть, это hapax legomenon, и, конечно, в истории филологии таких вещей предостаточно. Например, взгляд Лукача на «Воспитание чувств» Флобера как на предельное воплощение иронического романа тут же дополняется утверждением, что это единичный случай. Но как нечто может быть предельным воплощением того, единственным примером чего оно является? Во всяком случае, Эйфелева башня — это hapax legomenon. В мире больше нет ничего подобного. Она имеет уникальное значение уникальной вещи — Париж, Франция. Она не служит абсолютно никакой цели. Есть замечательная история о том, как Фрэнк Ллойд Райт посетил кампус Йельского университета. Его спросили: «Мистер Райт, где бы вы хотели жить, если бы учились в Йеле?» А он ответил: «Я бы хотел жить в башне Харкнесс. Тогда мне не пришлось бы на нее смотреть». Единственный способ уйти от Эйфелевой башни — попасть внутрь нее. В противном случае вы видите ее, а она видит вас, как в паноптикуме. Паноптикум — это также уникальное место. Здесь лишь один (и снова номинализм) субъект взгляда. Вы даже не знаете какой. Может, там никого нет, но он смотрит на всё остальное. Эйфелева башня также уникальный центр всего, центром не являющийся, ведь она — ничто: она не служит никакой цели. В каком-то смысле эссе «Нулевая степень письма» — кульминация всех этих исследований механизмов языка.