Страница 145 из 349
: основатель ордена иезуитов с его духовными упражнениями, маркиз де Сад с его панорамами всех видов сексуальных позиций, и Фурье, великий утопист, с его идеей, что нам не нужна новая субъективность — мы должны принять все субъективности такими, какие они есть, и объединить их. Некоторые люди любят ссориться. Другие очень привередливы. Третьи уживчивы. По словам Фурье, мы просто их распределим и дадим им различные задачи в этой сверхутопии. Не надо менять людей. Их надо сгруппировать и использовать все их особенности для выполнения грандиозной утопической задачи. И эта идея увлекала многих — в частности, Маркса и Энгельса. Каждую неделю Фурье давал в газете объявление: «Если вы хотите финансировать мою утопическую систему, фаланстер, приходите ко мне в 11 часов». Никто так и не пришел. А по профессии Фурье был коммивояжером. Фурье — одна из самых интересных фигур XIX века. Однако эссе Барта посвящено мании этих трех людей к классификационным схемам. На мой взгляд, это одна из наиболее показательных работ Барта, но она демонстрирует, что теперь для него всё это — игра. Где же произошел разрыв? Может, это было избрание профессором в Коллеж де Франс? Понимаете, когда Барт говорит: «Спасибо, что привели меня в это место без власти», он имеет в виду, что, когда тебя назначают в Коллеж де Франс, ты читаешь одну открытую лекцию в неделю, сколько угодно недель, без формальных студентов, а потом ты эти лекции публикуешь
[125]
[«Я испытываю и иную радость, более важную, поскольку она предполагает большую ответственность, — радость от того, что сегодня я вступаю в сферу, которую со всей определенностью можно назвать сферой вне-власти. Ибо, коль скоро мне будет позволено сформулировать собственное понимание того, чем является Коллеж де Франс, я бы сказал, что на фоне всех прочих социальных учреждений он является воплощением одной из новейших „хитростей Истории“; всякая почесть есть обыкновенно подачка со стороны власти; в данном же случае она является брешью в здании власти, областью неприкосновенного. <…> И тем не менее преподавание, простое говорение с кафедры, свободное от давления каких-либо институтов, вовсе не является деятельностью, по статусу своему чуждой всякой власти; власть (libido dominandi) таится и здесь, она гнездится в любом дискурсе, даже если он рождается в сфере безвластия. Вот почему чем более свободным является такое преподавание, тем с большей необходимостью возникает вопрос: при каких условиях и каким образом дискурс способен освободиться от любой воли-к-овладению» (Барт Р. Лекция / пер. Г. Косикова // Ролан Барт. Избранные работы: Указ. соч. C. 546–547).]
. Раньше шутили, что лекции Бергсона были популярны, потому что зимой бомжи приходили с улицы погреться и, сидя в полудреме, слушали эти бесплатные лекции по философии. Я думаю, что лекции Барта не столь интересны, а вот семинары Фуко сильно отличаются от того, что он пишет; именно там мы получаем биовласть и правительность, и все они опубликованы, но лекции Барта, как и семинары Фуко, совершенно непохожи на семинары Лакана.
У Барта были политические связи. Он входил в группу
Tel Quel.
Барт ездил с ними в Китай. С ним работала Кристева. Но он держался на расстоянии и уж точно не был политическим активистом, за вычетом раннего периода работы над «Мифологиями». А погиб Барт в результате дурацкого несчастного случая: выходил из Коллеж де Франс после лекции, и его сбил молочный фургон. Поговаривали, что его травмы были не столь серьезными, но он позволил себе умереть. Его мать скончалась за год или два до этого, а он прожил с ней всю жизнь. Кто знает? Это просто предположение. Так или иначе, с ее смертью ничто еще не закончилось: Барт постоянно занимался комментированием, исследовал язык во всевозможных формах. Думаю, в этом он достиг предела.
Давайте вернемся к вопросу о «Нулевой степени письма», этой ранней работе, потому что, на мой взгляд, важно увидеть, как он проводит разделительную линию, а поскольку речь идет о Франции, то этой линией является Французская революция. У Германии был подобный национальный миф, но, конечно, в Германии он связан с Лютером и протестантизмом. Есть ли подобный миф в Соединенных Штатах? Полагаю, это зависит от партий. Консерваторы всё еще говорят о конституции и отцах-основателях. Возможно, сейчас левые движутся в сторону признания Гражданской войны в качестве основы. Конечно, это не национальное государство, но в большинстве национальных государств есть фетиш национального начала, что-то вроде «осевого момента», как его называет Рикёр, и, конечно, у французов этот момент заявляет о себе как ни у кого другого
[126]
[Ricoeur P. From Text to Action / trans. K. Blamey, J. B. Thompson. Evanston, IL: Northwestern University Press, 1991. P. 214.]
. Даже подвергаясь нападкам, Французская революция оставалась в центре французской политики. Существует ли еще французская политика? Не знаю. Одним из влиятельных контрреволюционных ходов в процессе демарксификации, осуществлявшейся в 1980-е и 1990-е годы, стала атака Франсуа Фюре на саму идею Революции: может, ее никогда и не было. Аналогичная атака была предпринята на Английскую революцию и Кромвеля. Так что история по-разному подвергается идеологической реорганизации.
Но здесь разрыв происходит, конечно, между старым порядком и буржуазией, и связан он с противопоставлением риторики и стиля. В чем разница между ними? В риторике вы хотите воспроизвести красноречие. Хотите воспроизвести классиков прошлого. Соперничаете с великими ораторами. Так, именно с Демосфеном соперничает Цицерон, а с Цицероном — Эдмунд Берк. Между тем то, что вы цитируете в эссе вроде тех, которые писал Монтень, — это кусочки прекрасного стиля. Поэтому вы берете немного Горация и немного Вергилия, ведь это образец изящества. В XIX веке взгляд на язык резко меняется: вы больше не хотите воспроизводить одно и то же. Вы хотите быть другим. Но самое главное (и как раз на это я хотел обратить ваше внимание) — замечания Барта о стиле. Это один из ярких примеров раннего Барта. Существует язык и литература, но есть и стиль. Стиль — по ту сторону этих границ, где
… специфическая образность, выразительная манера, словарь данного писателя — всё это обусловлено жизнью его тела и его прошлым, превращаясь мало-помалу в автоматические приемы его мастерства. Так <…> возникает автономное слово, погруженное исключительно в личную, интимную мифологию автора, в сферу его речевого организма, где рождается самый первоначальный союз слов и вещей, где однажды и навсегда складываются основные вербальные темы его существования
[127]