Годы теории. Французская мысль от послевоенного времени до наших дней

. Он говорит о Башляре и Сартре, о психоанализе вещей и ощущений. Другими словами, его цель — разрушить эти вещи, показав, что они являются искусственными конструктами фальшивого или идеологического смысла. Но время от времени ему это надоедает, и он пытается показать онтологическую плотность бытия в некоторых из них. И тогда он говорит о противопоставлении дерева и пластмассы в детских игрушках, вина и молока во французской политике, стейка и жареной картошки как французского национального блюда (я полагаю, что это был стейк из конины), а также рестлинга и бокса. Итак, внезапно речь заходит о телах, о физическом, онтологическом смысле, о бытии этих вещей, их качестве, вкусе, а не об «искусственной коннотации», как он выражается. В этот момент возникает очень интересное колебание, и я думаю, что в наши дни, когда мы, возможно, знаем гораздо больше о том, как работает публичная сфера, нас всё это не слишком удивляет; мы видим большинство этих вещей насквозь, хотя они и вторгаются всё глубже в нашу жизнь. Например, у вас есть чернокожий солдат из Сенегала, отдающий честь французскому флагу. Этот образ, очевидно, передает идею о том, что Франция — республика, в которой нет расовых различий, что она предлагает свой универсализм всему миру. Это слегка напоминает сегодняшнюю американскую рекламу: если в ней появляется семья, то это всегда межрасовая семья с детьми смешанного происхождения. Поэтому, какими бы способами реклама ни продавала страховку или диетическую пищу, она говорит: «Смотрите, Америка — страна абсолютного равенства; у нас нет расовых проблем». Будь вы сторонниками превосходства белых, то, полагаю, решили бы, что всё это заговор и рекламные агентства используют слово «разнообразие», как это теперь называется, по указке и демонстрируют это «разнообразие» в каждом ролике.

Так или иначе, всё это должно дать вам понять, что на тот момент Барт был первопроходцем. Он был первопроходцем в использовании визуального языка для передачи вторичного смысла. Есть буквальное значение, а есть коннотация. Позже он откажется от понятия коннотации — полагаю, потому что оно ощущается слишком близким к «идеологии», еще одному слову, которое никто не хочет использовать и у которого есть свои проблемы, но, возможно, не такие, как у «коннотации». Реклама денотативна, но кроме того, во второй степени, она используется для передачи тайного социального или политического смысла. У нее есть коннотация. И здесь для полноты картины я также хотел бы добавить, что Пьер Бурдье проанализировал этот момент с гораздо большей степенью социологической сложности, например в своей книге «Различение» — где «различение» (distinction) означает не «различие» (difference), а берется в смысле «утонченности» (distinguished), как в выражении «хорошие манеры за столом» (distinguished table ma

ers), — и в этой книге предложена критика коннотаций культуры. Вы любите слушать классическую музыку? Тогда вы чуть более distingué(e), чем люди, просто слушающие популярные песни. Хорошо, но среди людей, которые слушают классическую музыку (ужасный термин, как говорил Адорно), люди, слушающие Стравинского, куда более distingué(e)s, чем те, кто слушает Чайковского. Каждая из этих культурных практик передает всевозможные классовые послания, и книга под названием «Различение» представляет собой грандиозное сравнение крестьянской и рабочей эстетик, повседневных практик и практик нового среднего класса. Стало быть, социология Бурдье — у которой есть и другие импликации — всё-таки движется по пути, проложенному Бартом, и можно считать, что в какой-то мере это компенсирует то, что тексты Бурдье не включены в наш семинар.

Хорошо, и куда же Барт двинется дальше? Есть ли ему что сказать? В следующем сборнике (в который вошли очень плотные тексты, впервые опубликованные, как ни странно, в том же маленьком левом еженедельнике) под названием «Нулевая степень письма» он предложит целую историю того, что не является ни литературой, ни языком, а представляет собой нечто третье. Это одна из самых формообразующих вещей, которые я читал, и мне кажется, что она остается одной из величайших книг Барта. Мы к этому еще вернемся, но здесь происходит оттачивание и философское усиление идеи коннотации, теперь, впрочем, перенесенной в новую плоскость, ведь Барт скажет: то, что он называет письмом, écriture (не путать с Деррида и прочими), — смысл второй степени, который проецируется литературным стилем. И здесь он неким образом дает нам понятие модерного разрыва.

После этого уже наступает период структурализма. И тогда Барт, похоже, обретает родину в лингвистике и семиотике. Вы уже отчасти знакомы с его семиотическим анализом нарратива. Барт будет выстраивать всевозможные системы знаков в структуралистской перспективе. Он вернется — и это очень важно, поскольку все движутся в этом направлении — от структурной лингвистики к тому, что предшествовало современной лингвистике: к риторике. Последний трактат по риторике, по общему признанию, был написан Фонтанье в начале XIX века; затем риторика стала мертвой наукой. И вот после войны риторика возвращается, и все начинают говорить о тропах, риторике и прочем. Сам Барт — коль скоро он ставит перед собой действительно серьезные задачи — организует целый семинар по истории риторики, начиная с Квинтилиана и далее, чтобы понять, чем она отличается от современного знака. Таким образом, здесь мы снова получаем определенные виды языковых эпистем. Это схожий исторический процесс, но, очевидно, совершенно иной природы. Барт пытается превратить изучение языка в науку.

И тут он приходит к выводу, что это неудачная затея или, хуже того, скучная. Он бросает это занятие. Барт решает больше не превращать язык в науку — может, ему это надоедает, а может, он осознает, что это тупик, и возвращается к гедонизму языка, удовольствию от текста, его сочности. В каком-то смысле этим он и занимается до конца своей карьеры. Его по-прежнему интересуют системы классификации. Думаю, одна из самых интересных работ Барта — его книга о Фурье, Лойоле и Саде

{88}