Страница 140 из 349
Репрезентация целиком и полностью будет зависеть от этого отсутствующего субъекта, и именно так он или она видит XIX век, век репрезентации. Всё зависит от субъекта сознания, этого феноменологического субъекта, и всё же феноменологический субъект не поддается анализу. Он неосознан, немыслим. Как он появится? Литература даст ему некий голос или, по крайней мере, укажет на место, где он находится, и это — бессознательное, но, конечно, Фуко не использует этот язык. Между тем мы видим, что здесь возникает то, что он называет двойственностью эмпирического и трансцендентального. Это предельное противоречие репрезентации XIX века. Прежде философы, как правило, называли сознание «l’âme» («душа»), но внезапно в работах Виктора Кузена, главного французского философа того времени, лично знавшего Гегеля, слово «душа» исчезает, его заменяет «дух» и «сознание», и это становится для нас важнейшим маркером наряду с лексическими маркерами. По Канту, мы имеем либо область ценностей, сознания, души, либо эмпирический мир знания, детерминизма и науки. Трансцендентальный мир ценностей мы попросту постулируем. Мы не можем познать ни одну из этих вещей-в-себе, но два этих мира связаны между собой в нечто вроде двойного послания, бинарной оппозиции. Всякая эмпирическая мысль в пределе будет зависеть от некоторой трансцендентальной предпосылки, а трансцендентальное будет постулироваться в некотором отношении к эмпирическому. То, что современная мысль назовет «корреляционизмом», представляет собой идею о том, что, если у вас есть разум и тело, вам надо их как-то соединить, а поскольку вы не знаете, как это сделать, вы постоянно переключаетесь с одного языка на другой. Как мы видели у Альтюссера, эти языки — языки материализма и идеализма, но материализм и идеализм идут рука об руку. Они неразделимы. Кант уже установил эту связь, но она двойная. Нам от нее не избавиться. Вот почему субъект недоступен для эпистемы XIX века, эпистемы репрезентации. Как представить субъект? Разве это личность? Ну, он эмпирический и трансцендентальный. Его не получается представить. И это гуманизм, поскольку в пустом пространстве, где отсутствует субъект, возникают Geisteswissenschaften, так называемые гуманитарные науки — история, литература, лингвистика и так далее. Всё это гуманитарные дисциплины, поскольку они организованы вокруг некой идеи субъекта, которого, однако, нет, так как предполагается, что он отсутствует. Стало быть, все они в каком-то смысле противоречивы, и всё здание этой эпистемы XIX века, очень богатое, полное деталей и открытий, раскалывается в самом своем фундаменте, ведь то, от чего оно зависит, — субъект — отсутствует, так же как отсутствует, недоступно место короля, тогда как в старой системе у короля было два тела. Какое-то время это работало, но потом на его место должно было прийти что-то другое.
Действительно, Фуко подробно описывает эти дисциплины — экономику, лингвистику того периода. Корректно ли — другой вопрос. Но он придерживается своей программы, которая обязывает его заниматься только отдельными вещами, а не тотальностью, потому что для него целого не существует. А все эти отдельные вещи похожи друг на друга и рассказывают одну и ту же историю; это всё исторические репрезентации, а значит, они так или иначе ущербны. Как же избавиться от этой проблемы? В этот момент, говорит Фуко, должны возникнуть две новых вещи: психоанализ и этнография. Психоанализ покажет нам, что сознание, субъект, который мы считали единым, таковым отнюдь не является. Психоанализ совершит свою коперниканскую революцию, и субъект внезапно окажется снаружи. То же самое сделает и этнология. Эта буржуазная культура, которую мы считаем общечеловеческой, — лишь одна из форм общества, культуры, сознания и всего остального; есть и множество других. Мы неизбежно будем взаимодействовать с ними неким неудовлетворительным образом, но мы, по крайней мере, должны признать, что в мире существует инаковость и мир этот не наш.
Таким образом, с появлением этих дисциплин, если можно их так назвать, начинается спор о способности гуманизма и феноменологии придать законченность этому виду знания. Подобно окаменелостям в XVIII веке или, например, орбите Меркурия, которая колеблется в определенной точке, не поддающейся объяснению, эти дисциплины возникнут и, ворвавшись в прежде стабильную картину мира, разрушат ее. В этом отношении они похожи на бартовский punctum. Глядя на фотографию, вы замечаете забавную маленькую деталь. И что она там делает? А мы понятия не имеем, что она там делает. Она составляет часть impensé этой фотографии. Часть ее бессознательного? Ну, по крайней мере, чего-то такого, что не укладывается в наши устоявшиеся представления. Что тогда произойдет? Фуко говорит, что мы понятия не имеем, какие события могут ускорить эту трансформацию, но однажды человеческое лицо на прибрежном песке будет стерто волнами, а сам гуманизм исчезнет.
Как я уже говорил, Фуко умер в 1984 году. И подобные мысли его больше не посещали, но сегодня, конечно, встает вопрос о постчеловеке, как в важной — в некотором смысле постфукольдианской — книге Кэтрин Хейлз
[120]
[Хейлз Н. К. Как мы стали постлюдьми. Виртуальные тела в кибернетике, литературе и информатике / пер. Д. Кралечкина. М.: V−A−C Press, 2025.]
. У нас возникают вопросы о технологиях, медиа, ИИ. Так что неожиданным образом Фуко, наверное, оказывается прав по поводу прихода постчеловека, и даже если его теория больше не может служить путеводителем по настоящему, она, по крайней мере, является весьма полезной картой прошлого, а также содержит в себе анализ внутренних противоречий гуманизма, который Фуко не просто обличает, но и раскрывает саму его эволюцию.