Страница 141 из 349
20. Номинализм фотографии
(Барт)
Я хотел бы заметить, что обсуждение Фуко всё еще разворачивается вокруг одной из основных проблем структурализма: синхронии и диахронии. Она восходит к русским формалистам. Якобсон и Тынянов написали важную работу, в которой попытались показать, что между синхронией и диахронией не существует реальной несовместимости: у вас может быть диахрония синхроний или синхрония диахроний
[121]
[Тынянов Ю., Якобсон P. Проблемы изучения литературы и языка // Ю. Н. Тынянов. Поэтика. История литературы. Кино. М.: Наука, 1977. C. 282–283.]
. Может, это и не настоящее решение, но это именно та проблема, которая поставлена в «Словах и вещах» и фукольдианской всеобщей истории, которая не хочет быть всеобщей. Я бы предположил, что способ, который, как думает Фуко (и мы тоже можем так подумать), позволяет решить эту проблему, заключается в утверждении диахронии разрывов в ущерб диахронии состояний. Можно рассказать историю разрывов, но не историю взаимосвязей каждого периода со всяким другим. Порой я преувеличиваю философскую проблему, связанную с этими разрывами. Думаю, нам не следует делать поспешных выводов — правильнее будет сказать, что речь идет не просто об извержениях вулканов или катастрофических оползнях (хотя отчасти и о них), а прежде всего о том, что в каждом из этих разрывов более ранняя парадигма оставляет после себя собственные значительные фрагменты. Когда происходит землетрясение, многое испытывает его воздействие. Допустим, речь о Риме. Рим разрушается. Он приходит в упадок, на его месте остаются руины, всевозможные обломки колонн и статуй. Затем необходимо представить себе, что приходит какая-то другая цивилизация и собирает все эти вещи на свой лад, отбрасывая одни, но переделывая другие. Брехт описывал этот процесс словом Umfunktionierung
{85}
. Вы берете то, что есть, но складываете по-новому, и мне кажется, так и происходит историческая эволюция. В теории эволюции есть слово «экзаптация», обозначающее некий орган, который развивается для выполнения одной функции, а затем используется для выполнения другой. Нечто подобное вполне может иметь место и здесь, но Фуко не хочет это теоретизировать, потому что каждая из этих вещей [старых парадигм. —
Ред.
], предположительно, недоступна тому, что она производит, — каждому из этих [рефункционированных. —
Ред.
] моментов производства. Но, конечно, в этом-то и проблема, и у нас нет для этого современного концепта, который, как Фуко предполагает (в весьма несвойственной ему манере), уже зарождается, но пока остается невидимым. Конечно, его ответ (подтверждающий то, что многие из вас думали обо всём этом: что это своего рода эстетика) заключается в движении к специфически понятой литературе, которая, я бы сказал, является не просто модернизмом, а проклятым модернизмом — изнанкой модернизма, модернизмом Сада и Батая, модернизмом трансгрессии, а не высоким модернизмом Пруста и Джойса, хотя, конечно, можно утверждать, что он связан и с этой другой традицией. Так что именно место бессознательного — в которое Фуко, разумеется, не верит — станет новой эпистемой. Но он совершенно искренне повторяет: мы не знаем, какие события к этому привели, как не знаем и того, что из этого выйдет; мы знаем лишь одно: человек исчезнет.
Итак, я вижу две темы, проходящие через весь рассмотренный нами материал. Одна из них — язык, а другая — визуальность и, наверное, смысл: смысл как наличие теории о чем-то, утверждение, что вы знаете истину чего-то, знаете, в чем заключается сущность чего-то, и, полагаю, эти вещи между собой связаны. Мне кажется, что большинство из этих людей связывают язык и зрительное восприятие: назвать вещь — значит увидеть ее, а увидеть вещь — значит ее назвать, поскольку для того, чтобы выделить нечто из «цветущей, гудящей неразберихи» (как выразился Уильям Джеймс)
[122]
[James W. The Principles of Psychology. Vol. I. New York: Henry Holt and Co., 1890. P. 488.]
— из ландшафта ощущений до восприятия, до того, как вы начали отделять друг от друга различные вещи, — вы это нечто отмечаете, а отмечать — значит уже именовать, это уже язык. Но нужно пойти дальше: я бы сказал, что эти люди не имеют дела с современными технологиями и вычислением. Как дифференциация ведет к регрессу от языка к математике? Не знаю. Но, так или иначе, большинство этих теоретиков исчезают в 1980-е. Делёз, правда, дожил до 1995-го. Но восьмидесятые представляются мне моментом некоего фундаментального разрыва, и я бы связал этот разрыв с персональным компьютером, который становится широко доступным лишь в 1982 году или около того; я бы включил сюда и переход от кейнсианства к неолиберализму, и многие другие изменения. Стало быть, эти мыслители не в состоянии наблюдать или концептуализировать такие изменения, исторические разрывы. У нас будет совсем немного времени, чтобы взглянуть на эти новые пропозиции. Но, конечно, вы видите, что, продвигаясь от языка к вычислениям, можно выйти за пределы языка в какую-то другую область — ту, что на самом деле языком не является. Но как ее назвать? Вы покидаете гуманизм и переходите к тому, что Кейт Хейлз называет «постчеловеком». Как бы то ни было, это дает вам другую рамку для того материала, который мы здесь рассматривали.
Пожалуй, Барт — четвертый член «большой тройки». Вы знаете, что во время Второй мировой войны большую тройку составляли Рузвельт, Сталин и Черчилль, но всегда кто-то еще хотел участвовать в их встречах. Чан Кайши, например, или де Голль. А для нас еще одним четвертым будет Барт. Не скажу, что он настаивает на участии в этих встречах, но единство его карьеры окажется поразительным, если взглянуть на что-то вроде «Хрестоматии Барта», которую собрала Сьюзен Сонтаг
{86}
; не уверен, что там всё гладко, и какие-то варианты мне не нравятся, но поражает как раз постоянство бартовских тем. Начав с языка — с дневников, с того,
как
вести дневник, он языком — вопросом о том,
могу ли