Страница 138 из 349
. Так что весь этот период держится на такого рода сходствах, но постепенно всё изменится, и в некотором роде кульминацией станет «Дон Кихот», где всякая вещь как бы напоминает все остальные. Но этот период распадется, ведь сходство всегда неравномерно. Одна вещь похожа на другую больше, чем эта другая на первую. Существует принцип неравномерности, когда постепенно в сходствах появляется главная сторона и второстепенная. Кроме того, возникает вопрос о языке, поскольку в этот период этимологии основываются на ономатопее. Между тем язык тоже создает подобия, он всегда слегка избыточен по отношению к этим вещам. И, наконец, есть экономические моменты, которые я даже не стану пытаться распутывать. Но получится так, что большая система возникнет, а затем распадется, и здесь мы подходим к нашему первому важному вопросу. В какой мере эта система — предшественница той, что придет ей на смену? А на смену ей придет то, что французы называют классической эпохой, а мы — неоклассицизмом. Для них это великая культурная эпоха, для нас — контрреволюция, последовавшая за великой культурной эпохой Шекспира, елизаветинцев, а затем Гражданской войны. Таким образом, налицо сдвиг позднего ancien régime — просвещенного деспотизма, так сказать, — сдвиг, непосредственно предшествующий революционному периоду, — Просвещение, Дидро, энциклопедия. Так что же представляет собой эта новая система? Она основана на классификациях. Это в некотором роде статичная система, в которой знание устанавливается таксономиями и классификациями. Мы больше не выявляем вещи, похожие друг на друга, как в случае с волчьим корнем и глазами. Вместо этого мы создаем таксономию растений. Если мы и проводим сравнение — Декарт уже использовал бычий глаз для изучения оптики, — то, наверное, мы будем сравнивать глаза разных животных. Вместо чудесного мира сходств мы получим мир порядка, где всё будет сведено к таблицам с указанными в них видами, существующими в природе. Теперь у нас начинают вырисовываться три дисциплины. Естественная история будет основана на этих таксономиях. Язык будет опираться на так называемую grammaire générale
{83}
с ее представлением о философском значении грамматической позиционности и синтаксиса. А что касается экономики, то в этот момент в ней доминирует идея богатства, и в частности богатства природного. То есть вы не подводите баланс, а подсчитываете, сколько богатства может накопить страна, сколько может накопить человек. Этим озабочены различные экономические школы.
Да, можно не поверить ни одному из фактов, приведенных Фуко, сказал кто-то. Я склоняюсь к мнению, что всякий раз, когда Фуко достает какую-нибудь латинскую книгу, чтобы ее процитировать, он всё выдумывает. Но это не имеет значения, ведь в конечном счете важно общее движение этих вещей. Да, у этой истории есть содержание, но содержание поглощается формами эпистем.
Итак, это период великого порядка в способе сбора знаний, но в конце концов этот порядок начнет рушиться по нескольким направлениям. Очевидно, что он разрушится с приходом Французской революции, с появлением другого типа истории. Фуко следует этой модели, но его интересует не этот разрыв. Его интересует возникновение некоего вида истории внутри каждой из этих дисциплин. Требует ли такая история понятия причинности? Мне кажется, что в эти переходные моменты, от Ренессанса к классицизму, от классицизма к тому, что он назовет эпохой репрезентации как таковой, происходит тектонический сдвиг — я уже использовал эту аналогию, — когда старая система разрушается, и от нее остаются разрозненные части, а потом приходят те, кто пережил это разрушение, и собирают эти части по-новому, добавляя новые детали, создавая новую систему, у которой очень мало общего со старой. Поэтому нельзя написать непрерывную историю. Вы не пишете, как этот тип мышления превратился в другой тип мышления. Вместо этого вы показываете, как этот тип мышления достиг некоторых пределов. Мы могли бы назвать их противоречиями, но Фуко не стал бы так делать. В конечном счете они представляют собой пространства разрыва. Можно усмотреть в книге Фуко почти географическое исследование. Помните, Альтюссер говорит: Маркс открыл новый континент — континент истории? Вот место, неведомое классической мысли. Внезапно исследователи высаживаются на этом новом континенте. Прежде они и не подозревали о его существовании. По Фуко, это больше напоминает пустые места на карте нового континента. Эпистема охватывает определенный объем, а затем внезапно наталкивается на то, о чем раньше и не помышляла.
И эта идея даст Фуко другое объяснение его работы: l’impensé
{84}
. В прошлый раз я упоминал об имманентности и бессознательном. Фуко не хочет бессознательного. Бессознательное подразумевается нашей герменевтической парадигмой двойной записи, в которой проводится различие между линией вещей и лежащим под ней бессознательным. Может, бессознательное, как у Кристевой, прорвется в сознание и даже в определенные моменты проникнет в язык либо ученые вроде Фрейда смогут вытащить на свет его различные особенности. Но Фуко не считает, что всё это возможно. В его парадигме то, что мы называли бессознательным, представляет собой «не-мысль». Думаю, именно Дональд Рамсфельд популяризировал идею о том, что есть известное-известное, неизвестное-известное, известное-неизвестное и неизвестное-неизвестное. Бессознательное — это известное-неизвестное. Фрейд показал нам, что оно существует. Сегодня всем известно, что существует бессознательное. Но нам оно по определению неизвестно. Фуко интересует неизвестное-неизвестное. Нечто такое, о чем мы не только не думали, но нам и в голову не приходило о нем подумать. У нас нет средств для того, чтобы его помыслить. Оно находится по ту сторону границ, в которых работает данная эпистема, и потому остается пустым, немыслимым. Забегая вперед: одна из форм, которую примет impensé — поскольку здесь также присутствует проблема языка, — это то, что Фуко называет литературой. Он считает, что литература возникает в конце XVIII века; маркиз де Сад служит для него примером языка, который встречается с не-мыслью, немыслимым. Только современная литература, которой он восхищается (и здесь мы снова сталкиваемся с Бланшо и Батаем), позволила нам как-то ухватить это царство немыслимого, на что обычный язык познания неспособен.