Страница 137 из 349
Подытоживая все эти рассуждения о «Надзирать и наказывать», вспомним, что Фуко говорит о различии между паноптиконом и грандиозными сценами публичных казней: если в условиях ancien régime вы наносите вред телу государя (кого-то убиваете или что-то крадете), ваше тело должно быть подвергнуто публичным пыткам. Речь о действии, представленном на всеобщее обозрение; таков характер наказания в этот период, связываемый Фуко с «властью суверена» (причем у «суверенности» масса семантических ответвлений). Когда происходит этот новый дисциплинарный разрыв — а это история разрыва, разрыва с отвратительными публичными пытками и казнями, которые переходят в дисциплинарные практики буржуазии, — что мы получаем? Что происходит, например, в связи с паноптиконом, если рассматривать его как вершину буржуазной дисциплины? А происходит переворачивание. Если раньше множество людей смотрело на одну казнь, то здесь одно сознание наблюдает за множеством людей и их дисциплинирует и каждый из них интернализует это наблюдение. Итак, ситуация с наказанием полностью трансформировалась.
В своих поздних лекциях о правительности и биовласти Фуко снова и снова подчеркивает, что эти изменения связаны не столько с демократией, сколько с населением. Разве это изменение происходит не во время Французской революции, когда народ выходит на сцену истории? Ну да, народ выходит на сцену истории, но дело в том, что этого народа много. Не скажу, что это мальтузианский момент, но это уж точно момент, когда численность играет важную роль, и всё в современном обществе, вплоть до нашего времени, зависит от численности населения. То есть население всё растет и растет. А места становится всё меньше и меньше. Климат меняется; люди покидают сельскую местность, поскольку климатические изменения делают невозможным дальнейшее проживание в ней. Таким образом, население — важнейшая характеристика этой трансформации. И это также верно для идеи Маркса о способах производства. Когда охотников и собирателей становится слишком много, их группа должна расколоться, поскольку на самом деле в рамках этого способа производства определенную территорию может занимать ограниченное число людей. Каждый новый способ производства возникает отчасти благодаря сочетанию населения и географического ландшафта. Можно было бы подумать, что у Фуко эта трансформация связана с тем, что буржуазия привнесла в мир гуманный взгляд на вещи. «Нет-нет, — говорит он со свойственной ему способностью выворачивать всё наизнанку, — речь вообще не об этом. Речь о населении. А это не класс. Это что-то другое». Отчасти это его критический выпад против марксизма. Итак, мы имеем разрыв между старыми формами наказания и новой дисциплиной.
Теперь давайте посмотрим на гораздо более яркое раскрытие истории в «Словах и вещах». Это чудесная книга, и, на мой взгляд, она совсем не похожа на другие работы Фуко, в том смысле, что в ней действительно предпринята попытка представить что-то вроде синтеза. Но если он против синтеза, против больших историй, как он может писать нечто подобное? Как он это делает? Разве это не история последовательного развития? Нет, потому что он ограничится тремя дисциплинарными областями. Одну из них мы называем биологией, другую — лингвистикой, а третью — экономикой. Противоречивость этого подхода заключается в том, что мы рассматриваем эти области как аналогичные и развивающиеся параллельно. А из этого выводим более общее понятие исторической трансформации, которую мы проследим в каждой из этих областей. На самом деле Фуко не хочет, чтобы его книгу читали так (хотя он сам создал для этого условия), поскольку полагает, что необходимо ограничиться «сингулярностью» (как сейчас это называют) дисциплины. В каком-то смысле всё это противоречит его собственной теории, но это еще и его способ сгладить ее недостатки.
У нас будет три формы знания — четыре, если включить пророчества, — то есть три различные формы, в которых люди думали, что могут познать мир. В интервью, которое вы, возможно, читали, Фуко говорит о том, что вся его работа посвящена тому, как люди устанавливают свою истину
[118]
[Raulet G. Structuralism and Post-Structuralism: An Interview with Michel Foucault // Telos. April, 1983. P. 195–211. [Рус. пер.: Фуко М. Структурализм и постструктурализм / пер. Н. Архипова. Sygma. 26.03.2020 (https://syg.ma/@nikita-archipov/mishiel-fuko-strukturalizm-i-poststrukturalizm).]]
. Что ж, я не знаю — может, это другая линия или тема, — но я бы сказал, что Фуко делает акцент скорее на том, как люди
думали
, что они познают. К примеру, он берет Исидора Севильского из VII века, создавшего огромную энциклопедию, в которой собраны всевозможные вещи. «Нет-нет, — говорит он, — читатели не думали, будто все эти вещи, собранные Исидором Севильским, реальны. Их интересовало то, что люди по всему миру об этих вещах говорили — самое странное и суеверное наряду с самым разумным, — поскольку для них было важно, какие знания накопились вокруг того или иного объекта». Таков будет релятивизм этой формы изучения эпистем, и в каком-то смысле он предполагает, что ни одна эпистема не является истинной: это локальные истины, но в действительности никакой непреложной истины не существует. Но если взять современность, предложил бы он новую эпистему, основанную на компьютерах и прочем? Я не знаю, но эта эпистема тоже не была бы истинной — по причинам, которые нам еще предстоит выяснить.
Итак, эти три или четыре момента выглядят примерно так. Первый — ренессансная эпистема, и ее изучение Фуко начинает с Франции. Он вернется к Средневековью намного позже. Он концентрируется на французской истории. Думаю, это вполне допустимо, учитывая ограничения, вписанные в его исследование. Фуко называет эту эпистему «прозой мира». Это гегелевское выражение, и я думаю, что Гегель вкладывал в него другой смысл, но это неважно. Речь идет о виде знания, основанном на сходстве и аналогии. То есть можно сказать, что первый фукольдианский период — утопический мир, в котором похожие друг на друга вещи как-то между собой связаны. Приведу вам в пример один из видов магических средств того периода. Не знаю, в курсе ли вы, что такое волчий корень. Это растение, похожее на глаз. Поэтому в эпоху Возрождения существует связь между волчьим корнем и глазами. Глазную болезнь можно лечить, прикладывая растение к глазу, потому что между ними есть скрытые аналогии и родственные связи
{82}