Страница 136 из 349
. Я всегда использую этот пример, потому что он хорош. Абрамс спрашивает: что такое модернизм и современная литература? Он говорит: да, современная литература — это прекрасно, но она уже была в романтизме. Модернизм на самом деле вышел из романтизма. Так откуда же взялся романтизм? По его словам, из христианской традиции. Так что внезапно эти великие разрывы в истории и в истории культуры исчезают, и мы получаем непрерывную преемственность между Лютером, христианством, спиритуализмом и его инновациями, через романтизм и вплоть до… чего? Джойса? Современной литературы и живописи? Именно против такой непрерывности выступает Фуко, против таких обобщений в написании истории. Это история, которая хочет быть микроисторией. Но, с другой стороны, это не статичная история. Фуко хочет показать изменения, историю разрывов. Что касается Делёза, то я бы сказал, что он как раз философ нового. Делёз жаждет нового. Он хочет знать, когда появилось нечто новое и свежее. Не думаю, что Фуко этот момент волновал настолько же, насколько момент исчезновения вещей. Когда они распались? Когда эта хорошо функционирующая система начала разрушаться? Поэтому его истории, как мы увидим, будут историями разрывов.
Для Фуко будет важно подчеркнуть темпоральный уровень, прерывания и разрывы. Но вы помните, что мы уже встречались с этими разрывами на синхроническом уровне. Как показал Лакан, то, что мы называем субъектом, — не что иное, как разрывы, пробелы, разрезы. Существует целый словарь этих вещей. Деррида не так часто использует эти слова, но он хочет показать: то, что мы считаем значимым целым, ничем подобным не является; при ближайшем рассмотрении оно начинает распадаться. Таким образом, деконструкция означает, что, если вы думаете, будто может существовать полнота смысла, или думаете, будто существует полнота настоящего времени, если использовать первый постоянный философский пример Деррида, просто взгляните на язык: там никогда нет настоящего. Отчасти оно здесь, а отчасти еще нет. Итак, в конце концов эта полнота, эта завершенность рушится. На темпоральном уровне, как у Фуко, рушится именно непрерывность. И этот разрыв будет связан с тем, что он назвал загадочным словом «репрезентация». Репрезентация означает полное и осмысленное изображение чего-то. Я бы не назвал это мимесисом, но это слегка напоминает репрезентативное искусство. Вы видите картину. Вы узнаете в ней всё, и у нее есть смысл, поэтому вы верите, что мир такой же, — как верил Сартр, когда в детстве ходил в кино. Всё в этой искусственной картине обладает смыслом. Затем вы отворачиваетесь от нее, и смысл пропадает. Всё распадается. Так вот, если бы мы захотели найти, как я уже говорил в прошлый раз, величайшего репрезентативного художника, на кого бы мы обратили внимание? Мы обратили бы внимание на Веласкеса, который, как мы увидим, не создает репрезентацию; он ее подрывает. «Слова и вещи» начинаются с эпизода, в котором блестяще проанализирована картина Веласкеса, но возникает вопрос: потрясающе, но зачем это здесь? Для чего в начале книги о словах и вещах, об истории знания столько времени уделено картине 1656 года? В «Словах и вещах» Фуко возвращается к этому эпизоду позже, в решающий момент, когда он переходит к критике репрезентации. Схожим образом Делёз будет использовать Канта.
Итак, наряду с непрерывностью у нас есть три концептуальных врага: репрезентация, смысл и еще одна вещь, идеализм, сознание или феноменология, идея о том, что всякий акт сознания есть акт смыслополагания, что он в некотором роде устанавливает смысл и так или иначе является основой смысла. Запомните этих врагов — мы скоро к ним вернемся.
Сейчас у нас нет возможности долго говорить о «Надзирать и наказывать», но я хочу отметить, что некоторые связывают открывающее книгу описание чумы
{80}
с нашей современной ситуацией. Вряд ли Фуко предполагал, что его книга окажется актуальной в этом смысле; впрочем, он не испытал на себе пандемию. Для нашего момента, возможно, более релевантна работа Делёза «Общества контроля» — в смысле французского «contrôler», «проверять», как, например, проверять термометр или газовый счетчик. Это было бы немного ближе к тому, чем чума является для нас. В сцене, которую Фуко показывает нам в начале «Надзирать и наказывать», речь идет о том, как убрать больных чумой с дороги, изолировать их, как в колонии изолируют прокаженных. У нас, да, люди находятся в заточении, но если бы мы использовали все ресурсы нашей замечательной технологии, мы бы тестировали всех, кто находится в заточении, а они бы тестировали себя. Результаты всех этих тестов поступали бы в некий центральный банк информации. Всё было бы известно. Мы бы знали, с кем вы контактировали. Мы бы знали, что с ними произошло. Так что наша ситуация далеко не аналогична той, которую описывает Фуко; наша ситуация совсем другая. Фуко умер в 1984 году, и не забывайте, что персональный компьютер возник только в начале 1980-х, а неолиберализм — около 1980 года; когда умер Фуко, современный мир (contemporary world) еще только должен был появиться. Как бы то ни было, мне кажется, Фуко компенсировал это за счет XIX века; как мы помним, у него было ви́дение чего-то в будущем — будущем, в котором человеческое лицо будет стерто с прибрежного песка, гуманизм исчезнет и начнет происходить что-то еще. Но это ви́дение постчеловека. Постчеловек как разновидность утопии — что она может собой представлять? Я не знаю. Но в любом случае Фуко никогда не интересовало настоящее; едва Фуко достигает его в своих историях, как резко меняет курс и возвращается к раннему христианству, аскетизму, отцам-пустынникам, римским стоикам, и мы снова оказываемся в далеком прошлом. К примеру, участвовал ли он в мае 68-го? Нет, Фуко явно был не из тех людей, кто участвует в подобных вещах. Он находился в академическом отпуске в Тунисе. Он приветствовал Иранскую революцию, что в ретроспективе кажется весьма двусмысленным жестом. И, конечно, он сыграл важную роль в создании групп по реформированию тюрем
{81}
. Тем не менее за ним закрепилась репутация политически ангажированной фигуры. Но он говорил, что нельзя стать «органическим интеллектуалом», а-ля Грамши, если таковым не являешься. Можно быть своего рода «специфическим интеллектуалом». Быть интеллектуалом вообще, подписывать манифесты и участвовать во всех видах деятельности, как Сартр, — нет, это не в наших силах, но в своей непосредственной сфере можно быть интеллектуалом, выступающим, например, за реформу тюрем. Поэтому я думаю, что участие Фуко в современном мире было строго ограничено.