Страница 135 из 349
Итак, они не хотят отождествлять себя с материализмом Коммунистической партии — вместо этого возникает другое пространство, которое они не будут называть идеализмом, пространство, где пифагорейская теорема верна для всех времен, где математика обладает вечной истинностью, и это пространство лишено какой-либо связи с субъективностью. Оно не зависит от человеческого мышления. Оно просто существует в каком-то другом месте, которое не является ни субъективным, ни объективным. Как это вписывается в идеи Фуко? Во-первых, как мы уже видели, Фуко решительно антигуманистичен. Одна из главных движущих сил его философии — не просто атака на гуманизм; нет, это слишком грубо. Скорее, она заключается в том, чтобы выявить индивидуальную субъективность (форму подчинения), из которой вышел гуманизм, а также продемонстрировать, почему эта субъективность остается противоречивой и почему она исчезнет. Мы видим это в «Словах и вещах». Таким образом, это одна из его задач, но другая область, которую он собирается исследовать (а Фуко — историк в той же мере, что и философ), — история и вопрос о том, как ее можно мыслить. Очевидно, что, за исключением истории науки (и понятия сверхдетерминации), Альтюссер не слишком интересуется историей. Деррида деконструирует исторические высказывания; как он говорит, différance могло бы стать словом для описания истории, если бы слово «история» уже не было столь запятнанным, но в действительности Деррида тоже не особо интересуется историей. Фуко, напротив, историей поглощен. Так где же в истории идеализм? Ага! Вот и первый важный вопрос, который, собственно, мы и обсуждали всё это время: вопрос о непрерывности и разрывах. Для Фуко идеалистическая история — это история непрерывности. Давайте я прочту вам краткий отрывок из его эссе о Ницше: «Всё то, на что можно опереться, чтобы повернуться к истории и ухватить ее во всей ее целостности, всё то, что позволяет изобразить ее как одно терпеливое непрерывное движение, — всё это следует систематически крушить». Больше никаких непрерывностей! «История будет „действенной“ [немецкое слово, к которому отсылает Фуко, — Wirkungsgeschichte; иначе говоря, это когда история (history) не просто рассказывает истории (stories), а имеет дело с тем, что Гегель называл „die Sache selbst“, „самой сутью дела“. —
Ф. Дж.
] в той мере, в какой она внесет прерывность в само наше бытие. Она расчленит наши чувства, она драматизирует наши инстинкты, она умножит наше тело и противопоставит его ему же. Она ничего не оставит под собой, что располагало бы обеспеченной стабильностью жизни или природы, она не позволит нести себя с молчаливым упорством к тысячелетнему концу». Речь о телосе. Альтюссер говорит, что история может куда-то двигаться, но у нее нет ни телоса, ни субъекта. Вот опять эта идея. История «не позволит нести себя <…> к тысячелетнему концу. Она подроет то, на чем ее вынудили покоиться, и ожесточится против своей мнимой континуальности. Ведь знание создано не для понимания, оно создано для разрезания»
[116]
[Фуко М. Ницше, генеалогия, история / пер. В. Фурс // Философия эпохи постмодерна: сборник переводов и рефератов. Минск: Красико-принт, 1996. С. 88. [Перевод изменен. — Примеч. пер.]]
. Монтаж в кино — тоже своего рода разрезание, рассечение непрерывности. В каком-то смысле ничего непрерывного здесь нет. В этом заключается Юмова критика причинности. Причинность устанавливает связь между тем событием, которое произошло в прошлом, и этим, происходящим здесь. Как такая связь возможна? Как может нечто из прошлого непрерывно продлеваться в настоящем, кроме как в той мере, в какой мы его так понимаем? Так что Фуко задействует все эти вещи в своей критике непрерывности.
Замечу мимоходом, что Фуко отказывается от слова «современность» (modernity). Однажды его пригласили на конференцию, посвященную современности, с участием Хабермаса. «Эти немцы, — говорит Фуко, — вечно толкуют о современности, но я не знаю, что это такое. Я знаю только, что под ней подразумевает Бодлер». В эссе «Поэт современной жизни» Бодлер много размышляет о современности, но он единственный во французской традиции, кто о ней говорит. Допустим, есть Ле Корбюзье и l’architecture moderne, но в других случаях это слово во Франции не используется, наверное, до Второй мировой войны — и уж точно не используется слово «модернизм», которое представляет собой американизм, завезенный во Францию совсем недавно. Чтобы разобраться с этим, нам понадобится настоящая лексическая история модернизма и модерна в различных языках. Но в этом смысле Фуко следует французской традиции, поскольку Франция изобретает современную литературу слишком рано, чтобы у нее возникла потребность в слове для ее обозначения. Что касается современности в повседневной жизни, то Франция не была по-настоящему современной до де Голля, так что в этом смысле ей это слово тоже не нужно. Но суть возражения Фуко заключается в том, что ему не нравятся подобные обобщения. Современность для него ничего не значит. Полагаю, если бы вы показали ему различные исследования парового двигателя или двигателя внутреннего сгорания, он посмотрел бы на дисциплины и места, где эти знания возникли, и допустил бы, что у этих форм знания есть история. Но современность в целом? Это не та идея, которой Фуко будет заниматься.
Позвольте мне привести пример из работы М. Г. Абрамса о романтизме
[117]
[Abrams M. H. Natural Supernaturalism: Tradition and Revolution in Romantic Literature. New York: W. W. Norton, 1973.]