Страница 134 из 349
19. Тюрьма субъективации
(Фуко)
Сегодня я собираюсь остановиться на проблеме разрыва у Фуко, но сначала давайте сделаем шаг назад и вернемся к философским теориям Альтюссера. Вы помните, что Альтюссер говорил: у идеологии нет истории. Почему? Потому что идеология, в более поздней формулировке, есть отношение индивидуальной самости с социальным порядком, поскольку всегда будет существовать социальный порядок и всегда будет существовать некий вид самости; также всегда будет существовать нечто, имеющее функцию идеологии. Затем он говорит, что у философии тоже нет истории. Что ж, это еще более странно, потому что все остальные продолжают заниматься историей философии. Не столько Сартр, сколько Хайдеггер, например, очень хочет переписать, или, как он говорит, разрушить, историю философии — Destruktion — и заново открыть бытие, найти тех философов, которые, подобно досократикам, по-настоящему столкнулись не со смыслом бытия, а с вопросом о бытии. Возникает вопрос: что делать со всеми этими философиями? В любом случае речь идет об истории философии. У Деррида — об истории метафизики. Он не собирается писать или переписывать эту историю, но, так или иначе, он остается учеником Хайдеггера. Но у Альтюссера таких размышлений нет — есть лишь история науки и ее разрывов. Существуют моменты, когда наука, так сказать, является донаучной. «Science» по-французски означает «знание», и это куда более специфическая идея, чем та, что предполагается английским «science». Барт отмечает, что у слов «вкус» — а он хочет смаковать слова — и «наука» один и тот же корень: «saveur» и «savoir». В английском языке всё обстоит иначе: там наука мыслится как отдельная, специализированная область.
Итак, по Альтюссеру, у науки
есть
история. А значит, у нас есть разрыв с прошлым. Алхимия суеверна; затем происходит разрыв, и алхимия преобразуется в химию, которая и сама будет развиваться. Конечно, она будет развиваться скачкообразно, что важно, но это предполагает вопрос о знании, у которого есть история. Как же философия участвует в этой истории, если у нее самой нет истории? Есть несколько ответов, каждый из которых представлен в виде формулы. Первый: философия — это классовая борьба в мышлении. Так что же философия делает с наукой? Философия — и как раз поэтому у нее нет истории — всегда делает одно и то же: она проводит различие между идеализмом и материализмом. Идеализм включает в себя идеологический (не в специальном альтюссеровском, а в обычном смысле) взгляд на науку, который могут разделять даже естествоиспытатели — Галилей, например, был платоником. По Альтюссеру, эта идеология определенных наук неизбежно отличается от реальной научной практики, которая всегда материалистична. Поэтому философу приходится делать одно и то же снова и снова. Философ должен пытаться избавить мысль от идеализма, чтобы вернуть всё к материализму. Таким образом, у вас есть довольно четкое представление об этом постоянном процессе, в который вовлечена философия и который не так уж отличается от того, что предлагал Витгенштейн: избавиться от ложных проблем, от пустословия и вернуться к тому, что имеет значение, — к прозрачному или единому языку. По крайней мере, в этом смысле между Альтюссером и Витгенштейном есть аналогия.
Это означает, что материализм и идеализм будут отражать древнюю проблему разума и тела. Как с ней справиться? Очевидно, что для Альтюссера Спиноза — яркий пример материалистического решения, поскольку он предлагает параллелизм между двумя способами бытия, телом и разумом. С другой стороны, Платон — великий враг, а Гегель покажется еще одним противником, хотя и по другим причинам, ведь у Альтюссера на самом деле предостаточно гегельянства. Проблема в том, что современные философы обнаружили в своей среде один мощный, влиятельный идеализм — тот самый идеализм, из которого вытекает вся эта новая французская философия и теория: феноменологию. Феноменология в некотором роде является картезианской. Она основана на сознании и ограничена им. Альтюссерианцам надо как-то избавиться от феноменологии. Но, с другой стороны, большинство этих людей (в числе которых, безусловно, и Фуко), скажем так, не принадлежат к рабочему классу, и им не очень нравятся те версии материализма, которые им предлагаются. Альтюссер пытается сделать материализм приемлемым, но аргументы, которые вы найдете в ленинском «Материализме и эмпириокритицизме», старой теории познания как отражения, для этих людей не слишком привлекательны. На самом деле именно Сартр находит лучший выход из этого тупика; в начале послевоенного периода он публикует длинное эссе под названием «Материализм и революция», где демонстрирует: то, что эти люди называют материализмом, по сути идеалистично; большинство материализмов — замаскированные идеализмы. Что ж, таков еще один способ избавиться от старого материализма. Этот материализм ассоциируется с Коммунистической партией, а никто из этих людей не желает, чтобы его отождествляли с ФКП. Это не период маккартизма. Это период, когда Коммунистическая партия обладает огромной властью, но тем не менее она не предлагает философского решения, которого хотят эти буржуазные философы, и поэтому третий путь разрабатывается с помощью математики: Кавайес и так называемая философия концепта. Так у нас не будет субъективности в некоем картезианском смысле, но не будет и грубого, детерминистского материализма, который, кстати, вернулся в виде нейронауки и всей этой современной френологии; Леви-Стросс даже предвосхитил это.