Страница 131 из 349
Я перескочу в конец. Как мы видим, Фуко прорабатывает все эти вещи, связанные с властью, и вдруг, как нам рассказывают, в Долине Смерти ему приходит некое таинственное откровение; уж не знаю, так ли это. Он работал с одним из великих историков раннехристианской эпохи, биографом Блаженного Августина и автором книг о христианском аскетизме Питером Брауном, и вдруг он полностью меняет направление своей работы. Он начинает писать о раннем периоде, когда стоицизм и самообладание римлян уступают место христианскому аскетизму. Можно ли сказать, что эта работа полностью отличается от того, что ей предшествовало? Безусловно, разрыв есть. А можно прочитать и самые разные вещи о том, как это прекрасно вписывается в его проект о духе рационализации, который связан с другим аспектом его писательской, если не исследовательской, деятельности. В каком-то смысле да, разумеется, потому что и аскетизм, и римская добродетель — формы подчинения себе. В каком-то смысле речь идет о вашем контроле над собой. Так, если раньше вы подчинялись государству, то в современности, возможно, вы подчиняетесь самим себе в ситуации, когда старого феодального государства больше не существует, как мы увидим через минуту.
Я думаю, что так оно и есть, и я бы зашел еще дальше. Я бы сказал, что, хотя Фуко ассоциируется с целым рядом ключевых слов и слово «власть» среди них, мне кажется, что на самом деле его интересует не власть, а тюремное заключение. Власть — это то, что лишает вас свободы. Если представить себе психоанализ Фуко, то можно сказать, что его главная навязчивая идея заключается в том, что с вами делают в заточении. Разве корабль дураков — не заточение? В какой-то момент мы подумали, что это своеобразная свобода, но в конечном счете это заточение, потому что это означает, что вы исключены, а в старые времена исключение, изгнание — это конец. Вас выбрасывают из вашего мира. У вас нет дома. Иногда знаменитые греки отправлялись к персидскому императору и служили у него при дворе. Мы знаем эти истории. Но Сократ, как вы помните, предпочел изгнанию смерть. Так что изгнание — это очень суровое наказание. Оно избавляет вас от одной формы подчинения, но оставляет в другой.
Теперь мы видим, как каждый из вопросов, интересующих Фуко, будет возвращаться к заключению самости. И в некотором роде его поздние работы — мы не будем их особо рассматривать — также имеют дело с заключением. Вы заключены в набор навязанных самим себе правил и норм. Раз уж я упомянул о нормах, хочу, чтобы вы заметили, что на самом деле речь идет о нормализации. В каком-то смысле можно сказать, что не только Сартр, но и вся предыдущая литература, которую мы читали, посвящена буржуазным нормам и тому, насколько они ужасны. Когда мы дошли до Деррида, я попытался показать вам, что в некотором смысле всё, что он деконструирует, является нормой. Когда он доходит до лингвистики, идея предложения оказывается нормой, правилом. И Деррида эту норму разрушает. Он показывает, что правила и нормы так или иначе противоречивы, хотя это и не то слово, которое он использовал бы. Теперь, в случае с Фуко, мне кажется, совершенно ясно, что история, которую он пишет, это история нормализации. Следствием нормы является то, что она устанавливает границу, отделяющую тех, кто нормален, от тех, кто ненормален, а также тех, кто занимает центральное место, от тех, кто исключен или маргинален. В этом и заключается ее политика.
Если говорить о политике, то, хотя Фуко, безусловно, имел репутацию политической фигуры, единственным большим делом, в котором он принимал участие, было тюремное движение. Он преподавал в штате Нью-Йорк, когда случился тюремный бунт в «Аттике». Фуко это поразило, и он инициировал тюремные движения по всей Франции, причем движения не только за реформу тюрем, но и за более глубокий взгляд на само тюремное заключение. Как нам хорошо известно (а в нашей стране самое большое количество заключенных в мире), тюрьмы — это способ исключения людей, и Фуко будет интересовать история этого процесса — по крайней мере, в основной части его карьеры, которую мы и рассматриваем.