Страница 130 из 349
Фуко будет всё это отрицать. Думаю, у него принципиально извращенный темперамент, что вполне соответствует диалектике взгляда и видимости. Вы пытаетесь как-то его охарактеризовать, а он говорит: «Нет, это не так. Это структурализм. Нет, я не структуралист. Это история идей. Нет, это неправда». Так что всегда надо воспринимать Фуко с долей сомнения, и мне кажется, это первое, что нужно понять в его работах. Именно поэтому существует так много интервью с ним. Некоторые философы того времени говорили, что он на самом деле не философ, а скорее историк. Что ж, как раз поэтому мы и используем слово «теория». Нам не приходится решать, кто он на самом деле. Ясно, что его истории, в отличие от большинства историй, носят теоретический характер. Философские ли они? Ну, если вы думаете, что философия — то, что преподают в академии на философских факультетах, то, может, и нет, но, с нашей точки зрения, они, безусловно, работают с концептами, и мы уже начали понимать, что эта работа собой представляет. Но в творчестве Фуко вы обнаружите, что у этого мышления есть исторический базис. Фуко отправляется в Национальную библиотеку и находит все эти тома о безумии, написанные на латыни в XVII веке или раньше; он изучит их и обо всём этом напишет. А потом скажет, что это такой-то вид деятельности. Если верно, как говорит Делёз, что картина выражает концепт, но на языке живописи, то можно сказать, что Фуко выражает концепт в форме историографии. Но это именно концепт, а нормальный историк не захочет ассоциироваться с концептом, потому что историк должен писать и спорить об эмпирических фактах. Фуко здесь занимается не этим.
Итак, это одна сторона его работы. Другая сторона заключается в том, чтобы рассказать вам, что это означает или какие влечет последствия. У Фуко есть всевозможные пустые, абстрактные спекуляции о том, что всё это значит, какой вклад вносит, что он собирается с этим делать и так далее. Интервью с ним переполнены такими вещами. Отчасти они проскальзывают и в его книги, поскольку с каждым новым исследованием он предполагает, что это будет лишь небольшая часть чего-то такого, что приведет к чему-то еще. Например, здесь, в конце «Надзирать и наказывать»: «Здесь я прерываю книгу, которая должна служить историческим фоном для различных исследований о власти нормализации и формировании знания в современном обществе»
[113]
[Фуко М. Надзирать и наказывать. Рождение тюрьмы / пер. В. Наумова, под ред. И. Борисовой. М.: Ad Marginem, 1999. C. 455.]
. Необходимо провести еще больше исследований; я собираюсь продолжить и написать еще больше в развитие этой темы. Это лишь введение. Но есть и другие способы вписать его работу в некие рамки, и я бы выделил идею, которую он часто формулирует сам: лейтмотивом его творчества является описание ситуации (говоря на сартровском языке, который Фуко отверг бы, но это неважно), в которой формируется субъективность или на которую субъективность реагирует.
Итак, давайте посмотрим на происхождение слова «субъект». В это время все говорят о субъекте. Они имеют в виду сознание, так? Но мы больше не можем говорить о сознании, потому что оно не есть нечто. Тем не менее место сознания является частью всех этих теоретических проблем, поэтому мы должны как-то его назвать. Может, мы назовем его субъектом, отвергнув предшественников, которых мы называем философами субъекта, и попытаемся сделать что-то другое. В таком случае что же это за субъект? В предложении это может быть подлежащее (a subject of a sentence). У Ницше есть очень известное высказывание о том, что если вы хотите избавиться от Бога, но у вас остается предложение, а в нем подлежащее, то вы от Бога не избавились. Это очень интересное размышление. В каком-то смысле это нечто вроде девиза для всех этих людей. Как избавиться от субъекта? Но зачем вам от него избавляться? Может, это более правильный вопрос.
Что здесь делает Фуко? Взгляните на слово «субъект». Оно происходит от латинского «subjectum», означающего то, что лежит в основе чего-то. Но словарь говорит об этимологии: «человек, находящийся под контролем другого». Подданные короля (king’s subjects). Итак, мы думали, что подлежащее — субъект предложений, что субъект — сознание, что мы — центр мира, а ведь это вовсе не так. Субъект — тот, кто чему-то подчиняется. По словам Фуко, его интересует (но не всегда легко увидеть, что он этим занимается) субъективация и индивидуализация. Как формируется индивид? Если не получается понять, что делать с сознанием, то можно хотя бы выяснить, как оно формируется. Все эти люди хотят узнать, откуда взялось сознание и чем мы отличаемся от других существ. Но тут появляется еще одно навязчивое слово: «подчинение» (subjection). Мы увидим, что под идеей субъекта Фуко понимает то, что задает ваш режим подчинения.
В этот период ничто так не раздражает Фуко в политическом плане, как левые философии освобождения. Думаю, у нас всё это ассоциируется с именем Маркузе. Утопическая мысль левых, освобождение субъективностей, равно как и народов, колониальных народов, угнетенных народов. Фуко время от времени использует слово «освобождение», но в конце эссе, посвященного кантовской статье о Просвещении, — в котором Фуко пытается примириться с современностью — он говорит: «Я не знаю, стоит ли сегодня говорить, что критическая работа еще подразумевает веру в Просвещение и, я полагаю, всегда взывает к необходимости работы над нашими пределами [пределами Просвещения. —
Ф. Дж.
], то есть терпеливого труда, оформляющего нетерпение свободы»
[114]
[Фуко М. Что такое Просвещение? // Интеллектуалы и власть: избранные политические статьи, выступления и интервью. Том 1 / пер. С. Офертаса, под ред. В. Визгина, Б. Скуратова. М.: Праксис, 2002. С. 358. [Перевод изменен. — Примеч. пер.]]
. Значит ли это, что мы никогда не обретем свободу? Или это просто означает, что мы всегда с нетерпением ждем освобождения, которое никогда не наступит? Я думаю, это означает подчинение, и мне кажется, что форма каждого из периодов, которые мы рассмотрим, будет представлять собой особую форму подчинения. Каждая из них предполагает особый тип субъекта.