Страница 129 из 349
Сначала давайте вернемся назад и еще немного подумаем о том, как проблематика шизофрении заражает собой всё, что мы читаем. Мы видели, что феминистская теория в итоге оказывается как-то связана с языком; феминистская теория движется туда, где женское письмо, похоже, обретает ценность, выступая в качестве решения, но люди, отстаивающие уникальность женского письма, при этом очень заинтересованы в шизофреническом языке. А откуда берутся эти психические классификации? В Библии их нет. Пришлось создать огромный справочник, DSM, в котором были бы названы все эти состояния, считающиеся болезнями; таким образом, когда врач видит, что кто-то ведет себя странно, он листает справочник, узнает, как называется болезнь, и приступает к ее лечению. В более раннем обществе — возьмем Средневековье — есть живущие сельским хозяйством деревни, а в них — церкви. Поэтому вам больше не нужны шаманы, которые когда-то думали и вели себя не так, как остальные. Теперь они бродят по улицам средневековых городов. Это притом, что, как я утверждаю, в некотором смысле все люди — невротики; истинной нормальности не существует. На самом деле пионером в этой области был Сартр: если все невротики, то в этой категории нет необходимости, а значит, у нас получается своего рода демократия; не существует никаких фиксированных психических идентичностей, которые можно было бы сравнивать, с той оговоркой, что одна идентичность функционирует, а другая признана ненормальной. Таким образом, внезапно все становятся похожими друг на друга. В начале эпохи модерна, однако, такие люди бродят по улицам старых городов, где нет безопасных мест. Грязные канавы, неосвещенные улицы, мародеры. Что же делать? В определенный момент отцы города, гильдии рабочих, собирают этих доставляющих неудобства людей (им неизвестно, какую опасность они представляют) и сажают их в лодку. Средневековые города основаны на реках, ведь реки были самым удобным механизмом передвижения; с дорогами было куда сложнее. Поэтому вы отправляете этих людей к соседу, поскольку не хотите видеть их в своем городе. Пускай соседний город с ними разбирается. Это и есть знаменитые «корабли дураков» (под «дураками», конечно, подразумеваются безумцы, а французское «folie», от которого происходит слово «дурак» (fool), означает «безумие»).
Поэтому Фуко начнет свою первую великую книгу с изучения способов, с помощью которых города и поселки избавляются от этих бродяг. Это делается путем их исключения, и, как он говорит, первым ярким примером такого рода служит проказа. Вы исключаете прокаженных, выделяя для них специальное место —
лепрозорий.
Прокаженные исключены из нормальной повседневной жизни, и они скитаются по этим водным путям на своих кораблях; кто знает, что с ними происходит и где они в итоге оказываются? Но в каком-то смысле это образ свободы. И вы увидите, что Фуко интересует не только история этих вещей, но и механизмы, с помощью которых они осуществляются. Есть ли у них классификация? Можно увидеть, как это работает в его анализе этих людей. В этот момент города хотят от них избавиться. Они не хотят их изучать или понимать. И это необязательно превращается в какую-то власть. Их надо просто исключить. Это вопросы исключения. Но спустя столетия произойдет то, что Фуко называет «великим заточением». Внезапно, по мере роста значения города и выхода стран в XVII веке из хаоса религиозных войн, по мере становления абсолютной монархии, вы начинаете поступать с этими людьми иначе: вы их запираете. Снимаете всех этих людей с лодок и строите сооружение, в котором их заточаете.
Так что имеет место переход от исключения к заключению, и получается (если я верно помню, а я ничего не гарантирую), что это происходит более-менее одновременно по всей Европе того периода. Будто что-то в атмосфере изменилось, и теперь с этими чудаками поступают именно так. И происходит это примерно в то же время, когда Декарт в 1637 году публикует свою работу о разуме «Рассуждение о методе» — первое великое утверждение о cogito. Можно ли установить здесь связь? Ну, Фуко, очевидно, так и сделает. В средневековой теологии не было модерного понятия разума, но внезапно, благодаря Декарту, оно появляется. Как только у вас есть понятие разума, что еще у вас есть? У вас есть его противоположность, понятие иррационального, понятие безумия. Пока у вас нет разума, у вас не может быть и понятия безумия. В каком-то смысле, если следовать нашей модели, можно сказать, что, как только у вас появляется разум, вы получаете два его негатива: иррациональное и нерациональное. Поэтому в следующем столетии или около того иррациональными окажутся те, кто оспаривают понятие разума, проводя своеобразную политику не-разума. Конечно, тем, что первые рационалисты действительно собираются в конце концов оспорить, является религия, которая в их глазах предстает высшей формой нерационального, суеверия. Еще вчера, а благодаря Хабермасу и сейчас, политику правых называют политикой иррациональности. Думаю, мы уже не в том периоде, когда такое обозначение было бы полезным, но некоторые всё еще так считают. И, конечно, до тех пор пока у вас сохраняется концепция разума, у вас может быть философия иррационального, даже бессознательного, и тогда у вас может быть не-разум, безумие.
Итак, внезапно мы достигаем поворотного пункта, в котором одна стратегия обращения с нежелательным — стратегия исключения — перестает быть возможной по самым разным причинам, и Фуко с удовольствием перечислил бы все эти разнообразные факторы, поспособствовавшие судьбоносному изменению, которое приведет нас к новому периоду. Фуко интересует история в смысле периодизации. Когда мы доберемся до «Слов и вещей» — выход этой книги совпал по времени со всеми событиями 1966–1967 годов: Лаканом, Деррида, большим взрывом так называемого постструктуралистского момента, — Фуко даст нам историю, свою единственную настоящую историю, и историю, основанную на выделении четырех периодов. Каждый из этих периодов будет упорядочен доминирующим, скажем так, способом понимания, который Фуко называет
эпистемой.
Таков его способ классификации периодов (или, как некоторые их называют, культур).