Страница 123 из 349
В каком-то смысле Кристева как будто хотела изобрести «модернизм» для французской литературы. Это один из способов осмыслить ее огромную диссертацию. Нам необязательно рассматривать других писателей, но, как вы можете себе представить, Батай играет здесь важную роль. Позднее она начинает интересоваться Селином, одним из самых печально известных коллаборационистов, доктором, которого в итоге назначили личным врачом Петена и который в конце войны бежал вместе с остальными в Германию и сумел как-то скрыться то ли в Бельгии, то ли в Голландии. (Он сам рассказывает об этом в одном из своих лучших романов, «Север».) О нем рассказывают самые разные истории. Одна из них такая. Он был одним из самых печально известных коллаборационистов, и поскольку некоторых из них расстреляли во время освобождения, наверняка расстреляли бы и его, если бы смогли до него добраться. Как известно, столичные города — очень интересно, что рассматривается вопрос о присвоении Вашингтону статуса штата, — традиционно не имели самоуправления. Функции мэра часто определялись правительством, потому что единственное место, где вы не хотите проводить выборы, — это столица, поэтому она должна находиться под контролем центральной власти. Если у вас есть мэр, принадлежащий к другой партии, то могут произойти самые разные вещи. Во Франции в то время префект полиции фактически был мэром Парижа. В 1950-е годы к нему приходит друг и говорит: «Слушай, сейчас всё затихает. У меня есть приятель, которому пришлось жить за границей, потому что он был связан с Виши, но ему пора домой. Он был бы очень признателен, если бы ты подписал эту бумагу и разрешил ему вернуться во Францию». Префект говорит: «Конечно, если он не натворил ничего плохого. Как его зовут?» — «Луи Фердинанд Дестуш» — и это, разумеется, имя Селина, но префект этого не знал. Поэтому он подписывает бумагу, которая позволяет Селину со скандалом вернуться в Париж. Говорят, он жил в доме, окруженном стенами и собаками, всевозможными средствами защиты. Между домом и его любимым рестораном был подземный ход, так что он мог выйти и хорошенько поужинать. Его книги очень известны. «Путешествие на край ночи» было признано шедевром как левыми, так и правыми. Селина пригласили в Москву. Хотели, чтобы он стал великим писателем-коммунистом. Он был врачом в бедных районах. Селин испытывал сильную жалость к обездоленным слоям населения. Вторая книга, «Смерть в кредит», «Mort à crédit», на мой взгляд, совершенно необыкновенная, это более автобиографичный текст. А потом всё слетает с катушек. В его работах бушует безумный антисемитизм. В послевоенных вещах чувствуется небольшая передышка. Некоторым людям они нравятся больше всего. Это бредовые произведения, созданные на совершенно особом языке, так что можно понять, почему Кристева — помимо желания оставить довольно скандальный след в существовавшем тогда французском каноне — сочтет их революцией в языке, подрывом языка, но подрывом совсем иного рода, чем у Малларме или Лотреамона.
Как бы то ни было, заглянув в ее книгу о меланхолии «Черное солнце», вы найдете в ней главы, посвященные, скажем так, всем кандидатам на включение в модернистский канон по версии Кристевой. Во всяком случае, как мы уже видели, в своих книгах она предлагает определенную теорию. Мы возвращаемся к двойной записи: символический порядок и семиотический, под которым она подразумевает скрытую, бессознательную массу языкового материала, которая время от времени прорывается в символический порядок. Вот вам и революция символического языка. Наступает момент, когда эта бессознательная магма прорывается в обычную дневную речь. И этот прорыв может принимать две формы — мы уже видели, как это происходит в исследованиях женского языка у Иригарей и прочих. Это психотический язык, но, по Кристевой (что, полагаю, хорошо согласуется с основной тенденцией рассматриваемого контекста), в продуктах этого семиотического прорыва также заявляет о себе противопоставление. Он может привести либо к симптомам, либо к сублимации. Так что эта революция может выразиться или в языке шизофрении (языке, который Лакан связывает с так называемой forclusion, отвержением языка, отбрасыванием языка за пределы самости), или в художественном преобразовании символического языка, семиотической работе того, что станет поэзией или модернистской литературой, если использовать эти термины.
Что такое семиотика для Кристевой? Описывая ее, Кристева использует термины, заимствованные у древних греков. Великая платоновская космология изложена в «Тимее» — очень странном диалоге, где Платон описывает создание мира и всех его частей практически в терминах пифагорейской геометрии. Для тех, кто знаком только с обычными, самыми известными диалогами Платона, этот станет настоящим открытием. Всё дело здесь заключается в вопросе: откуда взялся мир? Мир, говорит Тимей (выступающий в этом тексте основным рассказчиком — Сократ присутствует в диалоге, но в качестве слушателя), состоит из четырех элементов: огня, земли, воды и воздуха. Всё создано из них. Но откуда они берутся? Они пребывают в вечном преобразовании. Взгляните на огонь: он всегда разный, он принимает различные формы. Конечно, именно с этого и начинали досократики. Они говорили, что всё состоит из определенных элементов. Платон перерабатывает эту идею, утверждая: нет, элементы сами должны быть созданы из некоего первоэлемента, но нам этот первоэлемент никогда не увидеть, потому что он уже стал огнем, воздухом, водой или землей. Платон называет этот первоэлемент
хорой
, что по-гречески означает «пространство», но переводится как «вместилище» — не самое удачное слово, если только не понимать его как вместилище формы, утробу; это очень традиционная, даже сексистская версия формы и содержания, и я бы сказал, что здесь Платон предвосхищает всю динамику материализма.
Так что же такое
хора
? Конечно же, это мать. Для каждого из нас эта первичная материя — мать. Хора, этот семиотический или досимволический смысл, ворвется в дневной мир символических — а на самом деле отцовских — смыслов и преобразует язык. Так что здесь, в самом начале своей карьеры, Кристева предлагает идею о том, что мать неким образом является категорией этой предельной материи вселенной. Можно ли это понимать как пространство? Ну да, думаю, пространство становится очень интересным, если рассматривать его как некую материю, предшествующую форме, но это заведет нас слишком далеко. Деррида тоже увлекался этой идеей, и, сотрудничая с архитектором Питером Айзенманом в Le Parc de la Villette
{70}