Страница 118 из 349
. Кант называл трансцендентальными все категории, которые мы не в состоянии помыслить. Всё остальное относится к эмпирическому: измерения, химические реакции. У Канта материя детерминирована, тогда как трансцендентальное — царство свободы. Так что между этими двумя вещами всегда происходит возвратно-поступательное движение. Все представители рассматриваемого нами периода стремятся преодолеть этот раскол между разумом и телом. Теперь я хочу, чтобы вы поняли: благодаря Делёзу фантазия о преодолении этих двух вещей получит имя. Она будет названа «имманентностью». План имманенции у Делёза — место, где больше нет разделения между материей и разумом. Такова самая суть философии концепта: есть место, не сводимое ни к сознанию, ни к телам, и это — царство категорий. Когда Гегель разворачивает свою «Логику», все эти категории одну за другой, мы имеем дело с философией концепта. Об этом не любят говорить, но ее изобрел именно Гегель. Вот что такое имманентность, но имманентность может быть и крайне неудобной штукой. Метаязыка не существует: такова формула имманентности по Лакану. У вас есть ваш язык, и вы думаете, будто способны выйти за его пределы и говорить о нем? Нет, за пределами языка не существует ничего. Хотите что-то сделать с текстом? Il n’y a pas de hors-texte. Внетекстовой реальности вообще не существует, ведь, по Деррида, концепт и есть текст. Сартр читает мир как текст, интерпретирует его. Наши вкусы, наши тела — всё поддается интерпретации. Так что нам не надо никуда выходить. Как мы вообще можем куда-то выйти, если только речь не о каком-нибудь боге, стоящем за всем этим, как в «Шоу Трумана» или «Волшебнике страны Оз»? Это и было бы hors-texte.
Но теперь задумайтесь о других наших проблемах: расе и гендере. Можно ли найти место вне этих вещей, чтобы о них поговорить? Разве я не принадлежу к расе? Где мне найти язык, выходящий за рамки моей собственной ситуации? Можно ли говорить о половых различиях, когда мы все принадлежим к какому-то полу? Разве мы не погружены в эту имманентность и, соответственно, не вплетены в нее? Мне кажется, что наиболее драматичную форму эта проблема обретает в психоаналитической идее переноса. Как мне, лежа на кушетке, когда у меня за спиной сидит психоаналитик — Лакан, Фрейд или кто-нибудь еще, на час выпасть из своей жизни? Как может это человеческое существо, со своими интересами, страстями, полом, да и со всем остальным, сказать мне что-то о том, что не является частью этого сеанса? Ну, в этом и заключается перенос. Всё, что говорит аналитик, я буду втягивать обратно в свои собственные неврозы и использовать там. Это знаменитая влюбленность в аналитика — или ненависть к нему, если уж на то пошло. Ни для врача, ни для пациента не может быть места вне этого мира психоаналитического сеанса, где всё приостановлено. Поэтому перенос — очень странная вещь. Он ставит вопрос об имманентности в психоанализе. У нас есть одновременно идеал имманентности, в которой всё что-то значит, и, однако, если всё что-то значит, то и мы что-то значим; мы находимся внутри нее, а значит, не можем выйти за ее пределы, чтобы о ней поговорить. Это по меньшей мере одна из тех вещей, которые будут поставлены на карту во французском феминизме.
Другая историческая cправка, призванная пролить свет на французский феминизм, возвращает нас к гегелевской диалектике господина и раба. Говорят, изначально у Гегеля речь шла о битве полов. Это была не борьба двух мужчин, один из которых станет господином, а другой — рабом. Речь шла о борьбе мужчины и женщины. И это проливает очень интересный свет на нашу ситуацию. Первой формой сексуальных отношений (и через минуту мы перейдем к различным их версиям) будет противостояние мужского и женского начал. Как разрешается этот конфликт? Ну, кто-то побеждает. И тогда возникают иерархия и доминирование. Предположительно, побеждает мужчина. Но если бы победила женщина, то, наверное, мы могли бы представить себе нечто вроде матриархата, где правят женщины. И это постоянное искушение, особенно для левых — не думаю, что фашистов прельщает матриархат, — но у левых всегда была мысль, что если бы всем управляли женщины, то, вероятно, дела обстояли бы лучше. Но так мы всё равно не выходим из этого противостояния. Суть матриархата в том, что его никогда не было, ведь, как говорят антропологи, категории мужчины и женщины никуда не исчезают, а власть в матриархате, как правило, принадлежит не женщине, а ее брату. Так что эта идея отпадает. Ладно, что еще можно придумать? Можно ли добиться — раз уж Гегель использует слово «признание», которое многие подхватили, — взаимного признания, при котором существовало бы равенство? Это, конечно, не сартровский взгляд на проблему, и мне кажется, что он и не вполне гегелевский, потому что в конце концов власть остается. Вы можете сказать: «Да, я признаю вас, вы можете иметь право голоса и наследовать собственность, но мы всё равно будем всё контролировать». Но, с другой стороны, разве могут женщины быть абсолютно равными мужчинам? Безусловно, такая позиция вошла в арсенал либералов и социал-демократов, которые предпочитают стремиться к обществу чистого равенства, где у всех будут одинаковые права. Возможно ли это? Наверное, но лучше спросить, что будет означать такое равенство.
Итак, какие еще есть варианты? Может произойти отделение. Целая группа — женщины — покидает сообщество, а значит, и мужчинам придется сделать то же самое. Отделение — всегда интересная логическая альтернатива. В истории политической борьбы за гражданские права чернокожих великое движение Маркуса Гарви, гарвизм, стало толчком для многих африканских движений за независимость. Этот лидер был настолько предан идее отделения, что даже купил корабль, чтобы отплыть обратно в Африку. Все великие африканские революционеры читали его книгу. Джомо Кениата читал работу Гарви и хорошо ее знал. Эта мощная сепаратистская идея уже в 1930-е повлияла на позицию Коммунистической партии по расовому вопросу: чернокожие должны были получить Юг в качестве отдельной автономной советской республики, если можно так выразиться.